Мысль как результат взаимодействия каких-то там кислот, названия которых мне не хочется вспоминать. Acido, ergo sum.[734] Капаешь одну каплю на мозговую оболочку — и нате вам, получается Оппенгеймер или доктор Петио, страшный убийца. И таким образом, видно, что cogito, эта Способность Человека, в основном относится к довольно смутной области, где-то между электромагнетизмом и химией, и, возможно, не настолько, как мы думаем, отличается от таких вещей, как северное сияние или фотография в инфракрасных лучах. Вот до чего дошло твое cogito, всего лишь звено в головокружительном потоке сил, ступени которого в тысяча девятьсот пятидесятом году называются, inter alia,[735] электрическими импульсами, молекулами, атомами, нейтронами, протонами, микрочастицами, радиоактивными изотопами, частицами киновари, космическими лучами: Words, words, words,[736]«Гамлет», второе действие, кажется. Не считая того, — добавил Оливейра со вздохом, — что все может оказаться наоборот, и получится, что северное сияние есть явление
— С таким нигилизмом — только харакири, — сказал Этьен.
— Ясное дело, дорогой, — сказал Оливейра. — Но вернемся к старику: итак, цель, которую он преследует, абсурдна, поскольку это все равно что лупить бананом Шугара Рэй[737] Робинсона, настолько малозаметна его атака в обстановке всеобщего кризиса и тотального разрушения классического образа homo sapiens, и не будем забывать, что ты — это ты и что я — это я, или по крайней мере нам так кажется, и хотя у нас нет ни малейшей уверенности в том, что для наших гигантов предков являлось неопровержимым, у нас остается приятная возможность жить и действовать
— Кончился, — сказала Бэбс. — Пошли, я засыпаю.
— Все кончается, как всегда, очередным аутодафе, — сказал, смеясь, Этьен. — И это продолжает оставаться лучшим определением человека. А сейчас вернемся к вопросу о яичнице…
Он опустил жетон в щель, медленно набрал номер. В этот час Этьен, наверное, рисует и взбесится, если его побеспокоят во время работы, но все равно надо ему позвонить. На другом конце провода, в мастерской недалеко от площади Италии, в четырех километрах от почты на улице Дантон, раздался звонок. Старуха, похожая на крысу, заняла позицию у стеклянной будки, украдкой поглядывая на Оливейру, который сидел на скамейке, прижавшись лицом к телефонному аппарату, и чувствовал, что старуха смотрит на него и что она уже начала считать минуты. Стекла будки были чистые — редкий случай: люди шли на почту и выходили на улицу, то и дело слышался глухой (и почему-то зловещий) звук, когда ставят штемпель на марки. Этьен отозвался с другого конца, и Оливейра нажал никелированную кнопку, которая их соединила, окончательно проглотив, таким образом, жетон за двадцать франков.
— Тебе не надоело меня доставать? — проворчал Этьен, который, похоже, сразу его узнал. — Знаешь ведь, что в это время я работаю, как сумасшедший.
— Я тоже, — сказал Оливейра. — Я тебе звоню, потому что, пока я работал, я видел сон.
— Когда работал?
— Да было около трех часов утра. Мне приснилось, что я пришел в кухню, нашел хлеб и хотел отрезать себе кусок. Хлеб был не такой, как здесь, а французская булка, как в Буэнос-Айресе, ну знаешь, такая, которая ничего общего с французской булкой не имеет, но ее все-равно называют французской. Она такая толстенькая, белая, очень мягкая. Чтобы намазывать масло и джем, ты знаешь.
— Да знаю я, — сказал Этьен. — Я в Италии такую ел.
— Ты что, спятил? Ничего общего. Я тебе как-нибудь ее нарисую, чтобы ты понял. В общем, она по форме похожа на рыбу, короткая и широкая, сантиметров Пятнадцать, не больше, а посредине утолщение. В Буэнос-Айресе это называется французская булка.
— В Буэнос-Айресе это называется французская булка, — повторил Этьен.
— Да, но это произошло в кухне на улице Томб-Иссуар, еще до того как я переехал к Маге. Я был голоден и взял хлеб, чтобы отрезать кусок. И тут я услышал, что хлеб плачет. Да, это был сон, но хлеб и правда заплакал, когда я стал разрезать его ножом. Какая-то французская булка — и плачет. Я проснулся, не понимая, что же теперь будет, а ножик, я думаю, так и остался в булке, когда я проснулся.
— Tiens,[738] — сказал Этьен.
— Теперь ты понимаешь, после такого сна проснешься и идешь подставлять голову под кран с холодной водой, потом снова пытаешься заснуть, куришь всю ночь… Я и подумал, лучше мне поговорить с тобой, а может, нам вместе сходить навестить старика, которого сбила машина, я тебе рассказывал.
