Игра в классики полностью

Утром, упрямо продолжая дремать, не обращая внимания на ужасающее верещание будильника, которому не удавалось добиться от них моментального пробуждения, они со всей откровенностью рассказывали друг другу свои ночные сны. Лежа голова к голове, лаская друг друга, с переплетенными руками и ногами, они пытались перевести на обычный человеческий язык все то, что они пережили во тьме. Травелера, друга юности Оливейры, приводили в восторг сны Талиты и то, как она их рассказывала: губы, которые то кривились, то растягивались в улыбке в зависимости от того, что она говорила, ее жесты и восклицания, которыми она выделяла что-то в рассказе, ее простодушные предположения о причинах ее сновидений и их толковании. Потом наступала его очередь рассказывать, и случалось так, что посредине рассказа его руки начинали ласкать ее, и от снов они переходили к любви, потом снова засыпали и в результате везде опаздывали.

Слушая Талиту, ее голос, чуть охрипший со сна, глядя на ее волосы, рассыпавшиеся по подушке, Травелер удивлялся, как такое может быть.

Кончиком пальца он проводил пальцем по виску и лбу Талиты («И тут моя сестра стала моей тетей Ирэн, но я не уверена»), пытаясь преодолеть барьер, который был всего в нескольких сантиметрах от его собственной головы («А я был голый, вокруг жнивье, а я видел реку мертвенно-белого цвета, которая поднималась гигантской волной…»). Они спали, почти соприкасаясь головами, и тут же, несмотря на эту тесную физическую близость, на схожесть поз, позиций, ритма дыхания, несмотря на то что они были в одной и той же комнате и спали на одной и той же подушке, в одной и той же темноте, под одинаковое для обоих тиканье будильника, жили и действовали на одних и тех же улицах одного и того же города, подверженные одним и тем же магнитным полям, пили кофе одного и того же сорта, и ходили под одними и теми же звездами, и ночь у них была одна на двоих, — несмотря на все это, снилось им разное, они проживали совершенно непохожие события, и, когда он улыбался, она куда-то в ужасе убегала, а когда он снова сдавал экзамен по алгебре, она в это время бродила по городу из белого камня.

О чем бы ни рассказывала утром Талита, о радостном или гнетущем, Травелер упрямо и втайне от нее искал совпадений. Как могло быть, что совместная жизнь днем неизбежно превращалась в какой-то развод, в невыносимое одиночество во сне? Иногда бывало, что он был одним из действующих лиц во сне Талиты или образ Талиты появлялся в кошмарах Травелера. Но сами они этого не знали, надо было, чтобы другой проснулся и рассказал: «И тут ты хватаешь меня за руку и говоришь…» И Травелер вспоминал, что когда он во сне Талиты хватал ее за руку, в своем собственном сне он спал с лучшей подругой Талиты, или разговаривал с директором цирка «Звёзды», или плавал в заливе Мар-де-Плата. Присутствие собственного призрака в чужом сне низводило его самого до уровня рабочего материала, ничем не лучше, чем все эти манекены, незнакомые города, железнодорожные вокзалы, лестницы — все, что применялось в ночных видениях. Соединяясь с Талитой, словно ощупывая губами и пальцами ее лицо и волосы, Травелер чувствовал непреодолимый барьер, бесконечное расстояние, от которого даже любовь не могла спасти. В течение долгого времени он надеялся на чудо, вдруг однажды утром Талита расскажет свой сон, и это будет тот самый сон, который привиделся и ему. Он ждал такого сна, он подманивал его, старался вызвать, обращаясь ко всем аналогиям, какие только были возможны, выискивая хоть что-то похожее, что вдруг привело бы его к узнаванию. Только однажды, причем Талита не придала этому никакого значения, им приснился одинаковый сон. Талита рассказывала о какой-то гостинице, куда она пришла со своей матерью и куда можно было войти только со своим стулом. И тут Травелер вспомнил свой сон: гостиница без ванных комнат и он ходит по какому-то железнодорожному вокзалу с полотенцем в руках, ищет, где бы помыться. Он сказал ей: «Нам приснился почти один и тот же сон, мы были в гостинице без ванных комнат и без стульев». Талита рассмеялась: пора вставать, стыдно быть такими лентяями.

Травелер хоть и продолжал верить и надеяться, но все меньше и меньше. Сны приходили, но с разных сторон для каждого. Головы соприкасались, и в каждой из них поднимался занавес, за которым каждый видел свою сцену. Травелер с иронией подумал, что все это похоже на смежные залы в кинотеатре на улице Лаваль, и перестал надеяться. Он не верил, что произойдет то, чего он так ждет, и знал, что без веры оно уж точно не произойдет. Он знал, если не верить, не произойдет ничего, что должно произойти, да если и верить, тоже далеко не всегда.

(-100)