Игра в классики полностью

Обжигая горло долгим глотком водки, Оливейра обнял за плечи Бэбс и привлек к себе ее податливое тело. «Сопричастность», — подумал он, погружаясь в клубы вязкого дыма. К концу пластинки голос Бесси совсем истончился, сейчас Рональд перевернет бакелитовую[129] пластинку (если это бакелит), и этот кусочек пластмассы еще раз возродит к жизни Empty Bed Blues, одну из ночей в двадцатых годах, в каком-то уголке Соединенных Штатов. Рональд закрыл глаза, едва заметно отбивая ритм ладонями по коленям. Вонг и Этьен тоже закрыли глаза, в комнате стало почти совсем темно и слышалось только, как скрипит игла по пластинке, и Оливейра уже с трудом верил, что все это происходит на самом деле. Зачем так далеко, зачем Клуб, все эти дурацкие обряды, почему этот блюз такой, когда его поет Бесси? «Сопричастность», — подумал он еще раз, раскачиваясь вместе с Бэбс, которая была совершенно пьяна и тихо плакала, слушая Бесси, вздрагивая то в такт, то мимо такта, давясь рыданиями, лишь бы ни на секунду не отрываться от этого блюза о пустой постели, о завтрашнем утре, о ботинках, шлепающих по лужам, о том, что нечем платить за комнату, о страхе перед старостью, о том, как в зеркале в изножье кровати отражается пепельный рассвет, блюзы — неизбывная, рвущая душу тоска. «Пересечения, одна ирреальность являет нам собой другую, словно святые, изображенные на фресках, которые указывают пальцем на небеса. Не может быть, чтобы все это было на самом деле, что мы действительно здесь и что я кто-то, кого называют Орасио. И этот призрак, этот голос негритянки, которая погибла двадцать лет назад в автомобильной аварии: звенья несуществующей цепи, как мы все здесь оказались, как мы могли собраться здесь этой ночью, если только мы не игра иллюзий, игра, правила которой мы приняли и которым следуем, став обыкновенной колодой карт в руках неведомого банкомета…»

— Не плачь, — сказал Оливейра на ухо Бэбс. — Не плачь, Бэбс, все это неправда.

— Да нет же, нет, все правда, — сказала Бэбс, сморкаясь. — Все это правда.

— Может, и так, — сказал Оливейра, целуя ее в щеку. — Но все равно неправда.

— Как эти тени, — сказала Бэбс, то глотая слезы, то размазывая их по лицу, — и это так грустно, Орасио, потому что это так красиво.

Но разве все это, пение Бесси, убаюкивающее воркование Колмэна Хокинса, не было иллюзией или даже чем-то худшим, иллюзией другой иллюзии, головокружительная спираль, уводящая в прошлое, к обезьяне, что разглядывает свое отражение в воде в первый день сотворения мира? Но Бэбс плакала, Бэбс сказала: «Да нет же, все это правда», и Оливейра, тоже слегка опьяневший, чувствовал, что правда в том и состоит, что хотя Бесси и Хокинс были иллюзией, но только иллюзия способна взволновать тех, кто в нее верит, иллюзия, а не истина. И более того, была сопричастность, когда именно благодаря иллюзиям они достигли уровня, при котором есть только воображение, а мысль бесполезна, потому что любая мысль разрушит все, что ты хотел найти. Будто чья-то рука уносила дым сигареты от его руки и указывала ему на спуск, если это был спуск, к центру, если это был центр, и дошла до его желудка, где от кристалликов водки тихо поднимались пузырьки, оставляя внутри него безнадежно прекрасную нескончаемую иллюзию, которую в иные моменты называют бессмертием. Закрыв глаза, он все-таки был еще способен подумать, что если какой-то жалкий ритуал может помочь ему дойти до центра, привести к этому центру, пусть даже непостижимому, значит, еще не все потеряно и когда-нибудь, при других обстоятельствах, после еще нескольких попыток, он сможет его постичь. Но постичь что, для чего? Он был слишком пьян, чтобы выработать хоть какую-нибудь рабочую гипотезу, наметить общую идею возможных путей. Однако не настолько пьян, чтобы перестать об этом думать, и от одной этой мысли он почувствовал, как уходит все дальше и дальше от чего-то слишком далекого, слишком бесценного, чтобы увидеть себя среди этого упрямо обволакивающего его тумана, тумана водки, тумана Маги, тумана Бесси Смит. Он увидел зеленые круги, которые вращались с сумасшедшей быстротой, и открыл глаза. Обычно после этих пластинок он чувствовал позывы к рвоте.

(-106)

Окутанный сигаретным дымом, Рональд ставил пластинку за пластинкой, не заботясь о том, что хотели слушать остальные, и Бэбс то и дело вставала с пола, рылась в куче старых пластинок на 78 оборотов, выбирала пять или шесть и подкладывала их на стол, под руку Рональду, который всякий раз наклонялся к Бэбс и гладил ее, а она выгибалась, смеясь, и садилась к нему на колени, только на мгновение, потому что Рональд хотел спокойно послушать Dont’t play те cheap.

Сатчмо[130] пел: