— Eh bien, moi, messieurs, je respecte la douleur d’une mère, — проговорил старик. — Allez, bonsoir, messieurs, dames.[364]
Дождь ручьями стекал по оконному стеклу, Париж, наверное, превратился в один сплошной мутно-серый пузырь, внутри которого медленно занимался рассвет. Оливейра направился в угол комнаты, где была его куртка, которая была похожа на расчлененный торс, пропитанный влагой. Он медленно надел ее, неотрывно глядя на кровать, будто ждал чего-то. Он вспомнил, как шел под дождем вместе с Берт Трепа, висевшей у него на руке. «„На что тебе прелести лета, замерзший в снегу соловей?[365]“ — вспомнил он с иронией. — Конченый человек, че, совершенно конченый. И курить нечего, черт». Теперь ему придется идти в кафе Бебер, в конце концов рассвет все равно будет премерзким, где бы он его ни застал.
— Ну и старик, просто идиот какой-то, — сказал Рональд, закрывая дверь.
— Он вернулся к себе, — сообщил Этьен. — Мне кажется, Грегоровиус пошел заявлять в полицию. Ты остаешься?
— Нет, зачем? Вряд ли им понравится, что в такой час в комнате столько народу. Пусть останется Бэбс, две женщины — это лучший аргумент в подобных случаях. Их это ближе касается, понимаешь меня?
Этьен посмотрел на него.
— Интересно знать, почему у тебя так дрожат губы, — сказал он.
— Нервный тик, — сказал Оливейра.
— Нервный тик и циничный вид как-то не вяжутся между собой. Я с тобой, пошли.
— Пошли.
Он знал, что Мага сидит на кровати и смотрит на него. Он засунул руки в карманы куртки и пошел к двери. Этьен попытался было преградить ему дорогу, но потом последовал за ним. Рональд, видя, что они уходят, сердито пожал плечами. «Это же полный абсурд», — подумал он. При мысли о том, что все на свете абсурд, ему стало не по себе, хотя он и не понимал почему. Он решил помочь Бэбс и, чтобы быть полезным, стал смачивать компрессы. В потолок снова застучали.
— Tiens,[366] — сказал Оливейра.
Грегоровиус сидел около печки, закутавшись в черный халат, и читал. На стене, на гвоздике, висело бра, тщательно прикрытое газетой, которая уменьшала свет.
— Я не знал, что у тебя есть ключ.
— Остаточные явления, — сказал Оливейра, бросая куртку в тот же угол, что и всегда. — Я отдам его тебе, поскольку ты теперь хозяин дома.
— Только на время. Здесь слишком холодно, да еще этот старик наверху. Сегодня утром он ни с того ни с сего колотил в потолок целых пять минут.
— Это он по инерции. Все продолжается чуть больше того, чем следует. Вот я, например, поднялся сюда, достал ключ, открыл… Здесь бы надо проветрить.
— Холод кошмарный, — сказал Грегоровиус. — Пришлось двое суток держать окно открытым после окуривания.
— И все это время ты был здесь?
— Не в этом дело, я боялся, что кто-нибудь из жильцов дома воспользуется ситуацией, займет комнату и начнет качать права. Люсия мне говорила, что владелица — какая-то чокнутая старуха и что некоторые постояльцы не платят годами. В Будапеште я читал лекции по гражданскому праву, такое из головы не выветривается.
— Словом, ты тут устроился как султан. Chapeau, mon vieux.[368] Надеюсь, ты не выбросил в мусорное ведро мой мате?
— Да ты что, нет, конечно, он на тумбочке, там, где чулки. Теперь здесь много свободного места.
— Похоже на то, — сказал Оливейра. — У Маги, что, случился приступ аккуратности, не видно ни пластинок, ни книг, че, теперь, насколько я понимаю…
— Она все увезла, — сказал Грегоровиус.
Оливейра открыл тумбочку и достал мате и чайничек. Он неспешно потягивал чай, поглядывая по сторонам. В голове неотступно крутились слова танго
— Так, значит, она уехала, — сказал Оливейра, поудобнее устраиваясь в кресле с чайничком в руках.
Грегоровиус кивнул. Он сидел с раскрытой на коленях книгой и всем своим видом давал понять (в пределах воспитанности), что хотел бы продолжить чтение.
— И оставила тебе комнату.
