— Проблемы, — сказал Тревелер, — как нагревательный прибор примус — с ним всегда все в порядке до тех пор, пока не взорвется. Я бы сказал, что на свете есть проблемы с телеуправлением. Кажется, будто никакой проблемы нет, вот как сейчас, а дело в том, что часовой механизм поставлен на двенадцать часов завтрашнего дня. Тик-так, тик-так, все в порядке. Тик-так.
— Беда в том, — сказала Талита, — что заводишь этот часовой механизм ты своею собственной рукой.
— И моя рука, мышка, тоже заведена на двенадцать часов завтрашнего дня. А покуда мы живы и будем жить.
Талита смазала утку маслом, и это выглядело унизительно.
— Тебе есть в чем меня упрекнуть? — сказала она так, словно обращалась к перепончатолапчатой.
— На данный момент совершенно не в чем, — сказал Тревелер. — А завтра в двенадцать, когда солнце будет в зените, посмотрим, если уж следовать избранному образу.
— До чего ты похож на Орасио, — сказала Талита. — Невероятно, до чего похож.
— Тик-так, — сказал Тревелер, ища сигареты. — Тик-так, тик-так.
— Да, похож, — стояла на своем Талита, выпуская из рук утку, и та противно-хлюпко плюхнулась на пол. — Он бы точно так же сказал тик-так и тоже все время изъяснялся бы образами. Интересно, оставите вы меня когда-нибудь в покое? Я тебе намеренно говорю, что ты похож на него, чтобы мы раз и навсегда покончили с этой глупостью. Не может быть, чтобы возвращение Орасио так все разом переменило. Я уже говорила вчера: я больше не могу, вы играете мною, как теннисным мячиком, этот с одной стороны бьет, тот — с другой, нельзя так, Ману, нельзя.
Тревелер поднял ее на руки, хотя Талита и сопротивлялась, но наступил на утиную лапку, поскользнулся и чуть было не полетел на пол, однако удержал Талиту, успокоил и поцеловал в кончик носа.
— А может, мышка, на тебя мина и не заложена, — сказал он и улыбнулся так, что Талита сразу размякла, и дал ей поудобнее устроиться в его руках. — Знаешь, я не стараюсь специально, не подставляю голову под молнию, но чувствую, что громоотвод тоже не защитит, поэтому я хожу себе, как обычно, с непокрытой головой, пока в один прекрасный день не пробьет двенадцать часов. И только с той минуты, с того дня я снова все буду чувствовать, как прежде. И это не из-за Орасио, мышка, не только из-за Орасио, хотя он и стал своего рода вестником. Не появись он, может, со мной случилось бы что-нибудь другое, но в том же духе. Может, я бы прочитал какую-нибудь книгу и она раскабалила бы меня, а может, влюбился бы в другую женщину… Знаешь, есть в жизни тайные закоулки, неожиданно на свет вылезает такое, о чем мы и не подозревали, и разом все приходит в кризис. Ты должна это понять.
— Так, значит, ты на самом деле считаешь, будто он меня добивается и что…
— Ничего он тебя не добивается, — сказал Тревелер, опуская ее на пол. — Орасио на тебя плевать хотел. Не обижайся, я-то знаю, какая ты замечательная, и всегда буду ревновать всех, кто только посмотрит на тебя или заговорит с тобой. Может, Орасио и положил на тебя глаз, но — считай меня сумасшедшим — я все равно повторю еще и еще раз: ему до тебя дела нет, а потому мне нечего беспокоиться. Тут совсем другое. — Тревелер заговорил громче: — Дьявольски другое, черт побери!
— А, — сказала Талита, поднимая утку и вытирая тряпкой след на полу. — Ты ей грудку раздавил. Значит, совсем другое. Я ничего не понимаю, но, может, ты и прав.
— И если бы он сейчас был тут, — проговорил Тревелер совсем тихо, разглядывая сигарету, — он бы тоже не понял. Но прекрасно знай бы, что совсем другое. Невероятно, но, когда он с нами, кажется, будто перегородки рушатся, тысячи разных вещей катятся к чертовой матери, а небо становится сказочно прекрасным, вот эта хлебница оказывается полна звезд, так что можешь снять с них шкурку и уписывай за обе щеки, и утка — уже не утка, а сам лебедь Лоэнгрина, а когда его нет…
— Не помешаю? — спросила сеньора Гутуззо, заглядывая из прихожей. — Может, вы говорите тут о чем своем, я не люблю соваться, куда меня не зовут.
— Смелее, — сказала Талита. — Входите смелее, сеньора, и посмотрите, какая прелестная птица.
— Просто чудо, — сказала сеньора Гутуззо. — Я всегда говорю: утка пожестче, но у нее свой особый вкус.
— Ману наступил на нее, — сказала Талита. — Так что она будет мягкой, как масло, клянусь вам.
— Распишись под клятвой, — сказал Тревелер.
Естественно было думать, что он ждет, чтобы в окно выглянули. Для этого надо было только проснуться в два часа ночи среди этой липкой жары, когда во рту терпкий дымный привкус противомоскитной спирали, в окно глядят две огромные звезды и окно напротив, наверное, тоже открыто.
