— Можно и сразу. Вам ведь я не нужен позарез. Тревелер заиграл вступление к «Злым козням», остановился. Ночь уже настала, и дон Креспо зажег во дворе свет, чтобы можно было читать.
— Знаешь, — сказал Тревелер тихо. — Когда-нибудь ты все равно решишь уехать, так что нет нужды тебе мигать. Ну, не сплю по ночам, Талита, наверное, тебе рассказала, но, в общем-то, я не жалею, что ты приехал. Может, тебя мне как раз и не хватало.
— Как знаешь, старик. Коли все так складывается, лучше, наверное, не суетиться. Мне и так неплохо.
— Разговор двух дураков, — сказал Тревелер.
— Двух монголоидов, — сказал Оливейра.
— Хочешь что-то объяснить, а все только запутывается.
— Объяснение суть принаряженное заблуждение, — сказал Оливейра. — Запиши.
— В таком случае, поговорим о другом — о том, что происходит в Радикальной партии. Разве только ты… Знаешь, как карусель — все без конца повторяется: белая лошадка, красная, снова белая. Мы с тобой поэты, братец.
— Поэты, пророки, — сказал Оливейра, наливая в стаканы, — жуткая публика, плохо спят, по ночам встают подышать у окна и всякое такое.
— Значит, ты видел меня вчера.
— А как же. Сперва Хекрептен приставала, пришлось сдаться. Потихоньку так, потихоньку, но в конце концов… А потом заснул без задних ног, я уж и забыл, когда спал так. А почему ты спрашиваешь?
— Так просто, — сказал Тревелер и прижал рукою струны. Звякнув в ладони выигранной мелочью, сеньора Гутуззо придвинула стул и попросила Тревелера спеть.
— А некий Энобарб говорит тут, что ночная сырость ядовита, — сообщил дон Креспо. — В этой книжке все, как один, — чокнутые: посреди сражения вдруг начинают говорить о вещах, которые к сражению никакого отношения не имеют.
— Ладно, — сказал Тревелер, — сделаем приятное сеньоре, если дон Креспо не возражает. «Злые козни» — душещипательное танго Хуана де Дьос Филиберто. Ах да, напомни мне, чтобы я прочитал тебе исповедь Ивонн Гитри — это потрясающе. Талита, сходи за антологией Гарделя. Она на ночном столике, где и подобает держать такую вещь.
— А заодно и вернете ее мне, — сказала сеньора Гутуззо. — Ничего страшного, но я люблю, чтобы книги всегда были под рукой. И муж мой — такой же, клянусь.
Это — я, а я — он. Мы с ним, но я — это я, прежде всего — я и буду отстаивать свое «я» до последнего. Аталия — это я. Ego [209]. Я. Аргентинка, с дипломом, та еще штучка, порою хорошенькая, большие темные глаза, я. Аталия Доноси, я, До-но-си. До, но си. С одной стороны — «до», но с другой, оказывается, — «си». Смешно.
