— Наверное, я выглядел очень несчастным, когда ты пришла: я находился в трансе, как шаман, и чуть было не бросился в дыру, чтобы раз и навсегда покончить со всеми догадками, назовем это таким прекрасным словом.
— Дыра кончается в подвале, — сказала Талита. — А там тараканы, к твоему сведению, разноцветное тряпье на полу. И все мокрое, черное, а по соседству мертвецы лежат. Ману мне рассказывал.
— Ману спит?
— Да, ему приснился страшный сон, он кричал: какой-то галстук потерял. Я тебе уже говорила.
— Сегодня у нас ночь больших откровений, — сказал Оливейра, кротко глядя на нее.
— Очень больших, — сказала Талита. — Раньше Мага была просто именем, а теперь у нее есть лицо. Но кажется, она пока еще ошибается в цвете одежды.
— Одежда — дело десятое, поди знай, что на ней будет, когда я ее снова увижу. Может, окажется голой или с ребенком на руках и будет петь ему «Les amants du Havre» — песенка такая, ты ее не знаешь.
— А вот и ошибаешься, — сказала Талита. — Ее часто передавали по радиостанции «Бельграно». Ля-ля-ля, ля-ля-ля…
Оливейра замахнулся на пощечину, но она вышла мягкой, и получилось: не ударил, а погладил. Талита откинула голову назад и стукнулась о стену. Сморщилась и потерла затылок, но мелодию не оборвала. Послышался щелчок, за ним жужжание, показавшееся в потемках коридора синим. Лифт поднимался, и они переглянулись, прежде чем вскочить на ноги. Кто бы это в такой час… Снова клацк, вот он на первом этаже, синее жужжание. Талита отступила назад и стала позади Оливейры. Клацк. Розовая пижама отчетливо различалась в стеклянном зарешеченном кубе. Оливейра подбежал к лифту и открыл дверцу. Оттуда пахнуло почти холодом. Старик смотрел на него, и словно не узнавая, продолжал гладить голубя. Легко представить, что голубь когда-то был белым, но непрерывное поглаживание стариковской руки превратило его в пепельно-серого. Прикрыв глаза, голубь застыл на ладони у старика, у самой его груди, а пальцы все гладили и гладили, от шеи к хвосту, от шеи к хвосту.
— Идите спать, дон Лопес, — сказал Оливейра, тяжело дыша.
— В постели жарко, — сказал дон Лопес. — Смотрите, как он доволен, что я его прогуливаю.
— Уже поздно, идите к себе в комнату.
— А я принесу вам холодного лимонада, — пообещала Талита — Найтингейл.
Дон Лопес погладил голубя и вышел из лифта. Они услышали, как он спускается по «лестнице.
— Тут каждый делает что ему вздумается, — пробормотал Оливейра, закрывая дверь лифта. — Так в одну прекрасную ночь нам всем головы поотрезают. Говорю тебе, к этому идет. А голубь у него в руке, как револьвер.
— Надо сказать Реморино. Старик поднимался из подвала, странно.
— Знаешь, подожди тут немножко, подежурь, а я спущусь в подвал, погляжу, не откалывает ли там еще кто-нибудь номера.
— Я с тобой.
