Вопрос насчет целостности возник, когда ему показалось, что очень легко угодить в самую скверную западню. Еще студентом, на улице Вьямонт, в тридцатые годы, он обнаружил (сперва с удивлением, а потом с иронией), что уйма людей совершенно непринужденно чувствовали себя цельной личностью, в то время как их цельность заключалась лишь в том, что они неспособны были выйти за рамки единственного родного языка и собственного пораженного ранним склерозом характера. Эти люди выстраивали целую систему принципов, в суть которых никогда не вдумывались и которые заключались в передаче слову, вербальному выражению всего, что имеет силу, что отталкивает и, наоборот, притягивает, а на деле означало беспардонное вытеснение и подмену всего этого их вербальным коррелятом. Таким образом, долг, нравственность, отсутствие нравственности и безнравственность, справедливость, милосердие, европейское и американское, день и ночь, супруги, невесты и подружки, армия и банк, флаг и золото, абстрактное искусство и битва при Монте-Касерос становились чем-то вроде наших зубов и волос, некой роковой данностью, чем-то, что не проживается и не осмысляется, ибо это так, ибо это неотъемлемая часть нас самих, нас дополняющая и укрепляющая. Мысль о насилии, которое творило слово над человеком, о надменной мести, которую вершило слово над своим родителем, наполняла горьким разочарованием думы Оливейры, а он силился прибегнуть к помощи своего заклятого врага и при его посредничестве добраться туда, где, быть может, удалось бы освободиться и уже одному следовать — как и каким образом, светлой ли ночью, пасмурным днем? — следовать к окончательному примирению с самим собой и действительностью, в которой существуешь. Не пользуясь словом, прийти к слову (как это далеко и как невероятно), не пользуясь доводами рассудка, познать глубинную целостность, которая бы явила суть таких, казалось бы, незамысловатых вещей, как пить мате и глядеть на голую попку Рокамадура и снующие пальцы Маги, сжимающие ватный тампончик, под вопли Рокамадура, которому не нравится, когда ему что-то суют в попку.
— Я так и думал, что ты в конце концов станешь спать с Осипом, — сказал Оливейра.
Мага завернула сына, который кричал уже не так громко, и протерла пальцы ваткой.
— Ради бога, вымой руки как полагается, — сказал Оливейра. — И выброси всю эту пакость.
— Сейчас, — сказала Мага. Оливейра выдержал ее взгляд (это всегда ему трудно давалось), а Мага взяла газету, расстелила ее на кровати, собрала ватные тампончики, завернула в газету и вышла из комнаты выбросить все это в туалет на лестнице. Когда она возвратилась, ее порозовевшие руки блестели; Оливейра протянул ей мате. Мага опустилась в низкое кресло и прилежно взялась за кувшинчик. Она всегда портила мате, зря крутила трубочку или даже принималась мешать трубочкой в кувшинчике, словно это не мате, а каша.
— Ладно, — сказал Оливейра, выпуская табачный дым через нос. — Могли хотя бы сообщить мне. А теперь придется тратить шестьсот франков на такси, перевозить пожитки на другую квартиру. Да и комнату в это время года найти не так просто.
— Тебе незачем уезжать, — сказала Мага. — Все это ложный вымысел.
— Ложный вымысел, — сказал Оливейра. — Ну и выражение — как в лучших аргентинских романах. Остается только захохотать нутряным хохотом над моей беспримерной смехотворностью, и дело в шляпе.
— Не плачет больше, — сказала Мага, глядя на кроватку. — Давай говорить потише, и он поспит подольше после аспирина. И вовсе я не спала с Грегоровиусом.
— Да нет, спала.
— Не спала, Орасио. А то бы я сказала. С тех пор как я тебя узнала, ты у меня — единственный. Ну и пусть, можешь смеяться над моими словами. Говорю, как умею. Я не виновата, что не умею выразить то, что чувствую.
— Ладно, ладно, — сказал Оливейра, заскучав, и протянул ей свежий мате. — Это, наверное, ребенок так на тебя влияет. Вот уже несколько дней, как ты превратилась в то, что называется матерью.
— Но ведь Рокамадур болен.
— Возможно, — сказал Оливейра. — Но что поделаешь, лично я вижу и другие перемены. По правде говоря, мы с трудом стали переносить друг друга.
— Это ты меня не переносишь. И Рокамадура не переносишь.
— Что верно, то верно, ребенок в мои расчеты не входил. Трое в одной комнате — многовато. А мысль о том, что с Осипом нас четверо, невыносима.
— Осип тут ни при чем.
— А если подумать хорошенько? — сказал Оливейра.
— Ни при чем, — повторила Мага. — Зачем ты мучаешь меня, глупенький? Я знаю, что ты устал и не любишь меня больше. И никогда не любил, придумал себе, что это любовь. Уходи, Орасио, незачем тебе тут оставаться. А для меня такое — не впервой…
Она посмотрела на кроватку. Рокамадур спал.
— Не впервой, — сказал Оливейра, меняя заварку. — Поразительная откровенность в вопросах личной жизни. Осип подтвердит. Не успеешь познакомиться с тобой, как услышишь историю про негра.
— Я должна была рассказать, тебе этого не понять.
— Понять нельзя, но убить может.
