Но пока бабушка пекла пирожки с мясом исключительно для Коли, а тот прибивал ей полочки, вешал занавески и каждую неделю двигал мебель. Мы же — худели, бледнели и питались жидковатыми супами-пюре и вареными кальмарами.
И когда бабуля приехала к нам с судочками и кастрюльками утром в субботу, папа ахнул:
— Коля умер?!
Бабушка сурово сжала губы, распаковывая судочки с умопомрачительным запахом мяса по-бургундски, и сказала:
— Не знаю я никакого Коли… — и, выдержав трагическую паузу, грохнула кастрюлькой об стол — ОН ЕЛ МОИ ПИРОЖКИ! МОИ ЭКЛЕРЫ! МОИ ЗАПЕКАНКИ! И ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ БЫЛ ЖЕНАТ!!
Папа застыл с пирожком во рту и неуверенно пробормотал:
— Зато у тебя полочки остались…
А бабушка, задумчиво присев на краешек стула, сказала:
— Все-таки какие мужчины сволочи! Даже не сказал, что квартира не его… А я столько муки извела, не говоря уже о начинке. Ну, ничего, зато я ему на прощанье такие пирожки напекла! С пургеном! — мстительно сказала бабушка. — Он меня долго помнить будет!
Тут на кухню зашла проснувшаяся от нашего хохота мама и сказала:
— Ну, вы даете… С утра — мясо жрете, это ж чистый холестерин! — и взяла пирожок побольше.
А я ела и гордилась — какая у нас веселая и дружная семья все-таки.
Ежегодно в свой день варенья я подскуливала, подражая Малышу из мультика: «А собаку-то мне не подарили-и-и-и-и-и-и…» На что мама в очередной раз стращала меня ужасами проживания с собакой. Щенки, по ее словам, это «жуткие существа, которые постоянно писают на ковры, скулят по ночам, заражают всю семью гельминтами и загрызают тебя во сне». Я предлагала маме компромисс — купить карликовую таксу, закрывать ее в моей комнате на ночь и не бояться коварного нападения. Но мама могла раскопать про любое животное такие сведения, что даже хомячки казались жуткими отвратительными людоедами.
Поэтому, когда в очередной раз я завела свою песню об отсутствии в моей юной жизни тепла и участия, папа вскричал: «О! Боже!», — и убежал из квартиры. Вернулся он не сразу, дня через два, но не один. Вытащив из-за пазухи коричневое сплющенное существо, он нетвердым голосом спросил: «Ты хотела собаку?»
Так называемая «собака» мало того, что была непонятного происхождения (шили ее из остатков Чебурашки, судя по всему), так еще и телосложение у нее было странное. Как будто собаку положили на бок и приплюснули пятью ящиками с апельсинами. Глаза у щенка были мутно-голубые, а хвост с первого и до последнего дня заваливался набок. Папа вручил мне подарок и ушел отдыхать после изнурительных поисков. А я стала ходить по квартире кругами, выбирая собаке имя. Тузик или Шарик отпали сразу, как пошлые и несовременные. Вольдемар или, скажем, Альдебаран тоже не подошли. Альдебаран с кривым хвостом, это несерьезно, и собака могла вырасти закомплексованной и нервной. Пока я решала жизненно важный вопрос, как назвать собаку, папа уже отдохнул и вышел на кухню.
— Папа, — решительно сказала я, — ты должен мне помочь.
— Дочка! — проникновенно воскликнул папа, доставая из холодильника мясной фарш и нетвердой рукой кидая его в миску, — все что угодно! Для родной-то дочери! Ведь ты моя надежда и опора в старости! У меня выпадут зубы, я стану лысым и некрасивым, меня позабудут женщины и профсоюз. А дочь — она всегда придет и сварит кашу. Ты ведь сваришь мне кашу, когда я останусь без зубов, а, дочь?
— Папа! — твердо сказала я. — Я вставлю тебе все зубы. В два ряда. Только помоги мне выбрать имя для собаки.
Руки папы задрожали и яйцо, вбиваемое им в фарш, упало мимо миски. Неуверенный вопрос папы — какая, мол, еще собака? — поставил меня в тупик. Пришлось принести щенка и предъявить как вещественное доказательство.
— Это я тебе подарил?! — Папа нервно мешал фарш с яйцом правой рукой, левой вытирая холодный пот и подсаливая стол около миски.
Когда папа окончательно поверил в то, что это его подарок, он оторвался от фарша, уже принявшего в себя перец, и задумался.
— Ну, если ты против простого народного имени Жучки или Шарика… Давай назовем его благородно и просто — Лобзик.
— А что это значит?
— Так всегда называют собак, чье происхождение туманно, но — по всем признакам — благородно.
Спустя много лет, когда от Лобзика не осталось даже хвостика, я узнала тайну этого имени. Лобзик — это такой инструмент для выпиливания по дереву. Папа был прав — просто и благородно. Папа всегда оказывался прав, даже когда пересаливал тефтельки. А тефтельки для Карлсона, которые в нашей семье умел готовить только отец, сильно отличаются от бабушкиных ежиков, тефтелек мамы и остальных вариаций на эту тему с добавлением лишних продуктов.
Чтобы тефтельки были правильные — в них не надо добавлять хлеб, манку, лук, чеснок, рис и прочие ненужные ингредиенты. Все это профанация хорошей идеи и экономичный подход к блюду.
