Головы Серегиных оппонентов согласно кивнули. Теодор тоже кивнул, но возразил:
– Величие прошлого ведь не означает автоматически величия будущего, как унижения прошлого не позволяют автоматически требовать уважения в настоящем. Для поддержания величия нужно быть одним из столпов мирового порядка. Нет? – Это финальное «Нет?» Теодора, видимо, навеяно соседством англоязычного посольства и школьной английской грамматикой, что-то вроде: Isn’t it? Doesn’t it?
На сей раз Серега согласно кивнул.
– Величие, – продолжал разглагольствовать Теодор, – достигается тремя компонентами: идеи, деньги и кровь. Я расположил их в таком порядке не по значимости, а только для ритма речи.
– И что же, у них все это есть? – кивнул Серега в сторону посольства, к которому сидел лицом, хотя видел он не само посольство, а стену заведения с милой дребеденью, которую вешают на стены в таких местах: плакаты, с которых смотрят на вас известные англосаксонские музыканты с усами и без усов, увеличенная статья из американской газеты, где-нибудь найдется и звездно-полосатый флаг. При этом его движении-кивке справа моргнули сквозь стекло красноватые закатные лучи. Лишь слегка повернув туда голову, Серега увидел теряющее яркость море и медно-петушиное солнце, готовое клюнуть в затылок убегающий день.
– Да, - ответил Теодор, – у них эти компоненты имеются: идея свободы, деньги, и они, как видим, готовы платить кровью. И платят.
– А у Еврейского Государства есть величие? – спросил Серега, пытаясь устроить дело так, чтобы шестеро защищались против одного.
Теодор задумался, правда ненадолго.
– Кровь мы проливаем вынужденно, – сказал он. – Деньги? Пропорционально размерам. Идея? Идея, пожалуй, есть.
– Какая? – спросил Серега. Его тактика удалась.
– Соединение обруча этнической и исторической общности со свободой. Их образца свободой, – Теодор кивнул в ту же сторону, куда минутой раньше кивнул Серега. Только он при этом кивнул не лбом, а макушкой и увидел тускнеющее море не правым глазом, а левым, перед ним же были по-прежнему никелированный гусак, разливающий пиво, и бармен в компании оглохших бутылок и подвешенных за ноги казненных бокалов.
– Свобода у каждого своя, иначе это не свобода, – возразил Серега. – И с каких это пор национальная идея ведет к миру? – Серега развивает наступление и выколупывает из Теодоровой казуистики общепринятую простую терминологию (тоже еще придумал: «этническая и историческая общность»). – В имперской идее России, как и в идее Римской империи, есть ответственность за жизнь большого конгломерата разнообразных племен и народов.
Уже договаривая фразу, Серега понял, что не удержался в неуязвимой позиции того, кто, как телевизионный интервьюер, только спрашивает, характером и концентрацией вопросов направляя беседу в нужном направлении и притворно удивляясь возмущению интервьюируемого. «Я ведь только спрашиваю», – говорит он, округляя глаза.
– Имперская идея – это организующее начало и ответственность «старшего брата»! – Борис тут же и пользуется тем, что Серега «высунулся». – Со старшим братом во главе – не получится, – объявил Борис. – Испытано.
– А с ними получится? – Серега снова кивнул в сторону посольства. День в стекле угасал, море мрачнело.
– Они не старший брат, – ответил Борис.
– А кто? – поинтересовался Серега.
– Мать и старшая сестра, – напомнила Аталия, и все засмеялись.
– Не один черт? – спросил Серега серьезно.
Борис хотел было ответить какой-то банальностью насчет разницы между Восточной Европой и Западной, Южной Кореей и Северной, между бывшими двумя Германиями, но передумал.
– А вы попробуйте увидеть в Америке мать. Потом – старшую сестру, – вкрадчиво сказала Аталия, обращаясь к Сереге. – Это разрешит многие ваши психологические проблемы, подавит многие комплексы...
Баронесса засмеялась секундой раньше других. Серега, давно уже наметивший себе тактику общения с Аталией, теперь мгновенно напялил на лицо маску человека, потерявшего дар речи.
– Содом и Гоморра по-русски, – сказал Теодор, смеясь. Но Серега был уже не тот инструктор в Африке и электрик в Димоне, который еще совсем недавно болтал тапочкой, сидя в салоне Теодора и Баронессы.
– Вот вы цитировали как-то Набокова насчет того, что у русской истории два аспекта – полицейский и культурный, – сказал он по-аталиевски вкрадчиво. – То есть что у двуглавого русского орла одна голова русской государственности, а вторая – русской культуры. Следует ли мне понимать вас так, что если отсечь ему первую голову, то одноглавый русский орел будет любезнее еврейскому сердцу?
– Даже под микроскопом не отличишь, какая из голов выполняет какую функцию, – возразил Борис.
– Странные мысли. – Осуждающая интонация Аркадия была совершенно линейной (y = k . x + a), и Серега, оставшийся с топором в руках и не найдя, куда его деть, рассмеялся.
– А правда, что в КГБ все – антисемиты? – спросила коварная Аталия.
Серега только секунду промедлил с ответом:
– Ради одного праведника не отведешь ли, Господи, длань свою от града сего?
– Wow! – произнес Борис. – Ну дает Серега!
