– Наверняка, – согласилась Мария, жаль, что других воспоминаний у меня о ней не осталось. Но в тот день, я помню точно, она отчаянно спорила с одним из торговцев, когда сзади послышался какой-то шум. Я обернулась и увидела с десяток вооруженных всадников, въехавших на площадь, люди разбегались в стороны уступая им дорогу. Один из воинов стремительно соскочил с коня и бегом бросился ко входу в ближайший трактир. Мне стало смешно, я подумала, ай да герои, солнце еще не коснулось зенита, а им уже не терпится промочить горло. Всадники остановились совсем недалеко от нас с мамой, и мне было очень хорошо их видно. Убежавший в трактир воин вскоре вернулся, неся обеими руками большой тяжелый кувшин. Он подбежал к остальным и протянул кувшин очевидно старшему из этих вооруженных людей, высокому очень худому воину с густыми черными бровями и большим носом.
Павел машинально потер пальцем переносицу и еле слышно пробурчал.
– Нормальный у меня нос.
– У тебя очень красивый нос, – рассмеялась Мария, – но сейчас не о нем. Этот высокий воин, сидевший на своем коне так, словно проглотил древко от знамени, поднес кувшин к лицу, запрокинул голову и стал жадно пить. Мне было хорошо видно, как дергается кадык на его шее. А потом я заметила, как из уголка губ потекла тоненькая струйка. Я удивилась, а потом мне и вовсе стало смешно. По лицу война стекала на подбородок, а потом капала на укрытую кольчугой грудь вода. Самая обыкновенная вода!
– На вас, сударыня, не угодишь. Пьешь вино, вы ругаетесь, пьешь воду – смеетесь. Что тогда пить?
– Пей уж свое вино, – разрешила Мария, – я прослежу, чтоб ты не сильно увлекался. Тебе дальше рассказывать?
– Конечно, конечно! – нетерпеливо отозвался Павел.
– Тогда слушай. Очевидно высокий воин услышал мой смех, потому что убрал кувшин от лица и уставился на меня так, что смех тут же оборвался у меня прямо в горле. Я обернулась, ища защиты у матери. Она как раз закончила свои препирательства с торговцем и слуги уже были готовы нести в дом тяжелые корзины с продуктами. Я подхватила ее за руку и торопливо потянула в сторону ближайшего выхода с площади. Мы сделали уже два десятка шагов, когда я не выдержала и обернулась. Всадники по-прежнему никуда не делись и возвышались над суетящейся на площади толпой. Мне почему-то вдруг стало страшно. Казалось, что эти суровые воины лишь ждут приказа, короткого слова или всего лишь взмаха руки, чтобы выхватить из ножен мечи и расчистить то расстояние, которое отделяло меня от них, точнее от их предводителя, который все так же неподвижно восседал в седле, уставившись на меня. Не знаю зачем, наверное, просто потому, что я растерялась, я сделала самое глупое из того, что можно было вообще сделать. Вместо того, чтобы просто уйти с площади вместе с матерью и забыть про этого носатого всадника, я взяла и помахала ему рукой. Тут же мне вновь стало страшно от своей собственной дерзости. Я уже хотела бежать бегом не оглядываясь, но в это мгновение всадник поднял правую руку и помахал мне в ответ. А потом улыбнулся.
Мария поднесла к губам бокал, сделал глоток и поморщилась.
– Да, сейчас было бы неплохо, почувствовать, что это действительно вино. Но чему не бывать, о том и нет смысла думать.
Она с грустью посмотрела на притихшего Павла.
– Потом постепенно стали приходить и другие воспоминания, и я поняла. Поняла, кем мы были друг другу раньше, до того, как, – она запнулась.
– Умерли, – коротко бросил Павел.
– Стали ангелами, – поправила она его.
Они оба замолчали и долго сидели молча, глядя друг другу в глаза, не замечая никого и ничего вокруг, даже официанта, принесшего их заказ.
– Давно? – наконец нарушил молчание Павел, – давно ты все поняла?
– По каким меркам мерять. Лет пятьдесят назад, может, чуть больше.
– Пятьдесят? – возмутился Павел. – Полвека ты знала о том, что мы были муж и жена и все это время молчала? Но почему?
– А что я должна была тебе сказать, и, главное, зачем? Сотни лет ты был счастлив, служа Ему и пребывая в неведении. Почему я должна была что-то менять?
– Да уж, счастье в неведении, – медленно повторил Павел, – может быть ты и права. Но пятьдесят лет молчать, это же больше чем человеческая жизнь.
– Не драматизируй, люди сейчас живут весьма изрядно. Скоро побьют все рекорды библейских старцев. По нынешним меркам пятьдесят, это еще молодость. Во всяком случае, многие мужчины так думают.
– Я говорю про нашу жизнь, про ту, которую мы прожили, когда были людьми. Сколько нам было, когда мы погибли?
– Не знаю, – она покачала головой, – таких воспоминаний у меня не было. Должно быть об этом вспоминать мне не хотелось.
– Зато я это вспомнил, – Павел долил себе в бокал остатки вина, – прошлой ночью. Уснул и увидел все, как в кино. Себя увидел, тебя, Тулузу.
– И что же мы делали? – Мария улыбнулась, – пили вино или воду?
– Мы все очень хотели выжить.
…
