Кристалл пси размером с кулак, лежал на глубине в полметра, и Никита, развеяв динамический щит, достал его, крепко сжал в ладони, разрушая узором внутреннюю структуру, и тут же закинул обратно в портал, успев отскочить на несколько метров, когда из перехода ударил сноп зелёных искр, пламени и мясного фарша, уделавшего его с головы до ног.
Совершенно машинально он вихрем собрал над собой воду и заставил её пролиться дождём, смывая грязь, и кровь, и сразу же высушился, волной тепла.
— Какого вы говорите он уровня? — Спросил руководитель аналитической группы наблюдая за Никитой в мощный бинокль.
— А я и не говорил. — Генерал Заботин хмыкнул. — И никто не знает. Но вот, прибыл и разобрался со всем что тут случилось, за… командир бригады поднял часы. — тридцать секунд. И сейчас пойдёт лечить всех раненых.
Никита действительно добрался до полевого госпиталя, развёрнутого на территории Лужников, и стал лечить всех, кто дожил до его появления. Разорванных, смятых, с оторванными руками и ногами, попавшими под шальной огонь первых суматошных минут и просто упавших на дно собственного сознания, от увиденного. Попутно подлечил тихо кемарившего старенького хирурга в окровавленном халате, так и не выпустившего ещё дымящуюся сигарету из хирургического зажима, пожилую медсестру с запущенной язвой, и батюшку с артритом и предынфарктным состоянием. Шёл, не замечая, серебристого шлейфа, за спиной, выплёскивая ладонью целительские узоры, уже не особо разбирая кому и чего, а просто подряд, а закончив, добрёл до гудевшей паром котловой станции ДДА[2], и найдя тёплый уголок залёг и тут же заснул, и не видел, как пара молчаливых парней, нарисовались рядом, и присели, держа автоматы на коленях.
Но архимандрита Ефимия, настоятеля Московского Троицкого Подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры они пропустили, и тот долго всматривался в лицо, Никиты, перекрестил его, поклонился, чуть не до земли, и быстро пошёл на выход, потому что о случившемся требовалось доложить Патриарху.
Проснулся он не в складках брезента, а на мягкой постели, без обуви и одежды, прикрытый лёгким одеялом, а открыв глаза понял, что находится в своей московской квартире, и что вырубился, полностью исчерпав и свой резерв, и источник. Неприятно, но не смертельно, хотя конечно такое можно себе позволить лишь в стопроцентно дружественном окружении, но не сделать того, что он сделал, Никита не мог. И даже излечив всех, до кого дотянулся он испытывал перед этими людьми стыд, потому что не смог их защитить. Сколько там погибло, пока военные установили оцепление, подтянули технику, да выжгли всё что успело прорваться, бог весть. Но судя по домам, разваленным до фундамента — немало. И то, что случилось такое в столице, по определению самом защищённом городе страны, только отягощало ситуацию.
Никита прошёл по квартире, и убедившись, что она пуста, набрал ванну, и долго отмокал, листая каталог, и ища чего-нибудь такое, что помогло бы решить проблему, и таки нашёл. Очки, позволявшие увидеть источники эфира и пси, доступные любому одарённому вне зависимости от уровня. Правда у низкоранговых, быстро наступала головная боль, но уж эту проблему можно решить, как минимум частой сменой операторов.
Стоил прибор недёшево. Семьсот единиц прогресса, но за закрытие портала и уничтожение тварей, ему дали восемь тысяч единиц, и он, не дрогнув, взял сразу пять пар.
Полагая, что его точно потянут к руководству, оделся в ещё необмятую форму, с капитанскими погонами, и орденами, и практически сразу прозвучал звонок в дверь.
Николай распахнул дверь, и увидел на пороге знакомого ему порученца из аппарата министра обороны.
— Товарищ капитан. — Порученец протянул конверт. — Вас просят быть к шестнадцати ноль-ноль в здании Сенатского дворца. Кабинет номер восемнадцать.
Никита бросил взгляд на часы, и кивнул.
— Поесть успею.
Совет обороны представлял собой постоянно действующий орган государственного управления, занимавшийся вопросами обороны, чрезвычайных ситуаций и вопросов, связанных с безопасностью страны в целом. Поэтому в него входили не только представители силовых структур, но и глава профсоюзов, партии, и даже министр культуры. Распоряжения Совета являлись обязательными для исполнения, а тех, у кого хватило смелости их не исполнить в срок по своей вине, ждали годы полные лишений, и страданий.
