Поскольку мальчик молчал, мать принялась целовать его лицо и даже грязные ручки. Он морщился и уворачивался, но она целовала и целовала с той же одержимостью, с которой только что порола его ремнем. В конце концов Вика как-то умудрился выскользнуть из ее рук и тут же забился в угол, поскольку выход из комнаты был для него отрезан шкафом, специально поставленным поперек, чтобы выгородить место для кукольного уголка.
– Ну что же ты, Вика! – укоризненно произнесла она и заплакала. Всхлипывая и размазывая слезы по лицу, она вдруг начала рассказывать шестилетнему сыну о том, как несправедливо обошлась с ней жизнь, как много страданий пришлось ей испытать. Она говорила, что он, мальчик Вика, дан ей в награду за все эти нечеловеческие муки, а потому должен быть хорошим и послушным. А если он будет хорошим и послушным, то она больше никогда в жизни не возьмется за ремень. А он, ее сын, конечно же, обязательно будет хорошим и послушным, поскольку он такой и есть. Именно таким она его воспитала по собственному образу и подобию. Она понимает, что дурному его научили гадкие дети во дворе, и потому он больше никогда не будет с ними водиться, не станет пачкать и мять свою красивую одежду и ни при каких обстоятельствах не будет носить во двор свои игрушки и другие хорошие вещи.
– Ведь ты же не будешь, правда? – спросила она в заключение, промокнув заплаканные глаза красиво сложенным чистейшим платочком, который достала из кармана аккуратного халатика.
Вика, затихнув в своем углу, не проронил ни звука. Мать попыталась вытащить его оттуда, но мальчик так сопротивлялся, что она решила этим вечером силу больше не применять. В конце концов, она уже дала ему понять, что будет, если он ее ослушается, и объяснила, что жизнь потечет по привычному руслу, если он больше так поступать не станет. Вполне удовлетворенная собой, она отправилась на кухню, поскольку близилось время ужина, а они с Викой жили по строгому, раз и навсегда отлаженному расписанию.
