Кажется, как раз данного момента он и ждал, чтобы присесть передо мной на корточки, приблизить своё лицо к моей оголённой шее и обжечь мою онемевшую кожу горячим голосом.
– Конечно, можешь. Ты много чего можешь и на многое способна, но, сейчас это никого не интересует. Тем более меня… Подними руки.
***
Я буду потом ещё очень долго спрашивать саму себя не одну сотню раз, почему так ничего и не сделала со своей стороны, когда мы покидали больничные пенаты. Почему не закричала, почему не начала просить появившуюся в палате медсестру о помощи или одергивать в коридорах первых встречных, пока меня везли в коляске, как какого-то тяжело больного пациента, не способного передвигаться на собственных ногах. Я же вроде уже давно была ни под наркозом или наркотиками и даже соображала достаточно адекватно для своего относительно нестабильного состояния. Найти силы и правильные слова, чтобы выпросить кого-нибудь вызвать ту же полицию или не дать этому чудовищу усадить в свою машину вполне могла. Здесь же должна быть какая-то внутренняя охрана, тем более в корпусе с вип-палатами?
Или мне банально отбило всю голову его прессующей близостью, из-за которой продолжало прикладывать убойной контузией всё то время, пока он находился рядом, вынуждая цепенеть, неметь и боятся каждого его действия. Да что там действия. Достаточно было только взглянуть в его лицо, в чёрные, как адская мгла, глаза и пропустить через каждый натянутый нерв его невыносимо убедительный голос и всё… Очередной приступ оглушающего шока обеспечен на все двести. Моментально отнимался дар речи, отключался мозг, а вместе с ними и способность к самостоятельному передвижению. Единственное, что ещё хоть как-то проявлялось в качестве живой реакции на происходящее – это ощутимая дрожь нервного озноба в суставах и надрывный стук сердца, учащённо бьющегося будто во всех уголках парализованного тела. Ещё час или два такого убийственного стресса и, боюсь, до вечера этого дня я точно не дотяну. И в особенности рядом с этим монстром.
– А мои вещи и сумочка? – спасительный проблеск запоздалого воспоминания лишь ненадолго и ненамного ослабил внутреннее перенапряжение, позволив переключиться сознанию на менее опасную для психики тему. Правда, дёргаться из-за этого именно сейчас было так же бессмысленно, как и изводить себя в последствии мыслями, почему я не выпросила помощи в больнице.
– Сумочка со всем её содержимым у меня, в целости и сохранности. Чего не скажешь о твоей одежде. Но на счёт последнего, переживать уже поздно, да и было бы за чем.
За последние двадцать-тридцать минут (или целой вечности) мне так и не удалось ни немного расслабиться, ни получить хоть какого-то даже мнимого облегчения от тех же ложных знаков или наивного самообмана. Мой насильник вёл себя так, будто ничего такого ужасного со мной этой ночью не вытворял и всего лишь оказывает щедрую помощь то ли от скуки ради, то ли не пойми из-за чего вообще. Его апатичное поведение буквально ко всему и вся просто поражало. Казалось, он и меня замечал только тогда, когда ему било в голову очередной блажью припечатать меня к месту своим пронизывающим насквозь взглядом или прессануть каким-нибудь пугающим жестом, словом и с обязательно сминающей на раз близостью.
Не знаю, как мне удалось выдержать его игры с одеванием меня в явно только что им купленную одежду, но, видимо, он тоже это делал с каким-то намеренным просчётом на будущее. Хотел подменить мои последние воспоминания о том, как резал на мне блузку с лифчиком на заботливый уход от внимательного папочки? А он не думал, что для меня сейчас это были практически равноценные ощущения? Или же… как раз этого он и добивался?
По крайней мере, на купленные им вещи он точно не поскупился, пусть они и были где-то на размер полтора больше, чем требовалось, но это уже чисто излишние придирки. Он ведь не голой меня повёз и не в больничной пижаме. Да и купил он и джинсы, и майку, и "вязаную” белую кофту из ажурного трикотажа далеко не в секонд-хэнде. Пусть бирок на них и не было, но ощущением магазинной новизны при соприкосновении с кожей отдавало от них вполне себе характерной. А вот кроссовки оказались моими. Наверное, он их прихватил вместе с моей сумочкой, как что-то более-менее уцелевшее.
– Даже если эти вещи могут иметь для меня особую памятную значимость? – почему я ляпнула тогда то, что ляпнула, так и не пойму, преодолевая через силу внутренние страхи накатившим на меня возмущением.
Зато развеселила Дьявола, непонятно только чем. Тут же довольно осклабился и даже перевёл взгляд с дороги на меня, чуть повернув голову, и с ощутимым оценивающим интересом во всеподмечающих глазах прошёлся и по моему лицу, и почти по всей сжатой на пассажирском кресле фигурке.
