Два сапога пара. Разведут любого, — испуганно оборачиваюсь к Грановскому. Пытаюсь понять, поверил ли сатирику отмороженному. А тот, как туча, хмурится, больше не смотрит в мою сторону, отворачивается, к рабочему столу направляется.
— Понимаешь, я ее даже отшил пару раз, — разводит руки для пущей убедительности образа гость. — Но она, как назойливая реклама, мелькала перед глазами, энергично крутила своими округлыми прелестями. Ну, а я, понимаешь, выпил немало, вот и расслабился. — Если он сейчас не заткнется, я ему язык откушу! Фантазер паршивый. Чтоб ты на корпоративе в унитазе утопился!
— Антон, захлопнись, достал! — прерывает едкий спич Грановский. Зубы сжаты, ноздри раздуты, кадык раздраженно дергается. — Если это правда, то, может, заметил, где у нее родимое пятно или еще какая-нибудь отметка специфическая, а то мало верится, — прищуривается, но вид злющий.
А я от возмущения забываю рот закрыть. Сжимаю ладони в кулаки. Совсем обнаглели! Обсуждать человека при нем же! Но почему-то мозгу любопытно, активно ищет ответ на заданный Грановским вопрос. А где у меня на теле родинки?
— На левой ягодице, — уверенно, словно точно видел, выдает кареглазый, довольно скалится. — А еще небольшой шов от аппендицита внизу живота. — Холодеют конечности. Ведь абсолютно верно, есть с правой стороны зарубка эскулапа. Хотя, постойте, у многих в моем возрасте уже удалили ненужный отросток, — возмущаюсь.
Но не это самое страшное. Сосредотачиваю зрение, понимаю, что широким шагом Грановский ко мне направляется. Коченею от ужаса, пячусь как каракатица. Неужели проверять будет? Спиной приваливаюсь к стене, перед собой вытягиваю руки. Пискляво требую, чтобы не приближался, а то ударю. Но разве остановишь теперь вестника Апокалипсиса?
Бесцеремонно вцепляется мне в запястья, руки скручивает, филейной частью к себе разворачивает. А я визжу, как павлин, которому хвост без обезболивающего оторвали. Усердно пытаюсь шпилькой его лягнуть или хотя бы на неприкрытые в шлепках пальцы приземлить туфлю-убийцу. Но не справиться хилой девице с богатырем русским, озабоченным.
Резко дергает штанишки цвета персика вниз, оголяя бампер молочно-розовый. Меня в три погибели нагибает, завороженно рассматривает седалище. А мой вопль медленно в сопрано переходит, от чего вода в стакане дрожит испуганно, стекло в окне из последних сил держится, чтобы не треснуть.
А этот Нервный совсем оборзел, жестом подзывает к себе дружка закадычного, чтобы тот указал, где родинку, гаденыш, приметил. Кареглазый топает к злодею борзо — не растерялся.
В боевую готовность приходят все части тела, в том числе и мозг. Луплю садиста Грановского по чему придется и верещу истошно:
— Да как вы смеете над меньшинством издеваться! Ненавижу вас, мужики проклятые, поэтому и сменила ориентацию! — У брюнета удивленно брови взлетают вверх на мое заявление. Что-то уточнить пытается. Но не до него сейчас, нацеливаюсь на Грановского. Пытаюсь зад спасти, и это вовсе не в переносном смысле.
Вгрызаюсь отчаянно челюстью зубастой в его руку мускулистую. Кусок побольше оттяпать стараюсь, аж краснею от усердия. Взвывает изверг, отпрыгивает в сторону, конечностью перед носом трясет активно.
А я, думаете, сразу в бега подалась? Не тут-то было. С видом суровой Валькирии направляюсь к гаду кареглазому, который всю кашу заварил. Сейчас свои помои сам хлебать будет. И пока тот не понял, с кем связался, со всей силы пинаю его туфлей по голени. Да так, что пополам складывается, с болезненным «о-о-о-о» на ламинат опускается.
А мне этого мало: не восстановить так легко честь девичью! Просто обязана наказать обидчиков, чтобы больше не рискнули издеваться над юной горлицей. Мечутся глаза бешено по пространству офисному, пытаются уцепить предмет тяжелый и, желательно, колюще-режущий. Но взгляд ловит лишь изящную статуэтку в стеклянной тонкой оправе.
Недолго думая, подхватываю элегантное произведение искусства и с видом надвигающегося урагана «Катрина» подбираюсь к бесстыднику наглому, с длинным языком. Шиплю, как гадюка, гнездо с потомством защищающая.
— Если ты еще раз свой поганый рот… — но не успеваю закончить ядовитую угрозу: дверь в кабинет распахивается. На пороге возникает наша делегация китайская в сопровождении Полины Анатольевны Терентьевой. Коллеги предпочли лишь перекусить, потому что через пару часов у них самолет обратно в страну азиатскую.
Немая сцена в проеме. Красноречивая пауза повисает в воздухе и слегка затягивается. А за кадром бодрое «Та-да-да-дам!». Доигрались!
Герман с Антоном моментально выпрямляются, костюмы строгие классические одергивают, на лицо улыбку сладкую натягивают, всем видом показывая, что странный спектакль лишь померещился.
Полина отмирает первой, начинает бодро чирикать, приглашает гостей занять свои места. С тачанкой появляется секретарша Грановского, мило скалясь, переманивает все внимание на себя. Предлагает холодные и горячие напитки.
