А еще — она однажды оказалась в середине самой настоящей войны с бандитской шайкой, решившей сходу и трактир «почистить», и караваны пограбить. Закончилось для шайки все плохо, и даже очень плохо. Оставшихся в живых пятерых бандитов посадили на кол, и они умирали возле трактира несколько суток. А потом еще трое суток висели на кольях, облепленные мухами и расклеванные птицами. Это не добавляло посещения клиентов в трактир, но зато все разбойники по тракту теперь знали, что с ними может произойти в этом трактире. Здесь очень не любят разбойников и не заморачиваются доставкой супостатов к государственному судье. Впрочем, там скорее всего был бы тот же приговор.
В общем, как я понял — для аборигенов смерть не является чем-то таким из ряда вон выходящим, и девчонка, которая собирала с пола чьи-то мозги, точно не будет блевать и падать в обморок, увидев мертвые тела. Это не «дети ЕГЭ», и не «поколение Пепси». Средние века…они такие.
Что же касается покойного музыканта — он ее так уже достал, что Олса сама готова была его прирезать, и только опасалась мести родни подонка. Да, хоть он и был подонком, но у него в селении имелись и родня, и друзья. Не всех я отправил в речку смыть кровь и позор. И само собой, она никому не расскажет о том, что произошло, так как могут обвинить и ее — она ведь тоже замешана в деле.
Так я и не выяснил — с какой стати она прыгнула со мной в постель. Наверное, никогда не пойму логику женщин. Мутное объяснение о том, что я ей шибко понравился, а потом ее еще и спас от «бывшего» — на мой взгляд, не укладывается в логические рамки. Хотя у женщин есть своя логика, которую мужчинам не познать никогда. Если я чему и научился за годы своей бурной жизни — так именно этому.
Хлоп!
Рядом со мной приземлилось чье-то тело, и девичий голос проник сквозь дрему:
— Лежишь?
— Лежу — не стал я отрицать очевидное.
— А кто будет дорогу отрабатывать? Тебя на каких условиях взяли в караван?
— Ну так…молчишь же, не просишь сыграть.
— А я должна тебя просить? Это ты должен меня просить позволить тебе усладить мой слух! Ты кто?! Музыкант! Которого я наняла для работы! А ты тут валяешься бревном! Ночь где-то шляешься, небось девок в трактире охмурял! Видела я, как эти сучки на тебя смотрели! Ну как же, он бренчит на балардике! Щас раком встану, да юбку задеру!
Смотрю на разбушевавшуюся «хозяйку» холодным взглядом, молчу. Думаю. И вот что надумал: «А не послать ли тебя на…?!». Я сразу слал в эротическое путешествие таких кадров, которые пробовали низвести меня до уровня плинтуса. Типа: «Я тебя купил(ла)! Теперь ты мой!». Да не твой я. Сам свой. И никто не смеет орать на меня, как на дворового пса.
А девица все расходится, а девица костерит меня на все буквы, распаляясь все больше и больше. Мужику я бы уже в рожу засветил (если бы не опасался, что пристрелят), даму бить нехорошо. Если только пощечину, чтобы истерику прекратить? Нет уж, можно поиметь много проблем.
Спасибо Олсе — дала мне хороший вещмешок, практически рюкзак, очень похожий на те, что делали в Союзе — геологические. Плотная, непромокаемая ткань, завязка на горловине, клапан, ее закрывающий, две регулируемые лямки. Только вот карманов нет, а так в точности земной рюкзак. В него я и сложил все свое барахло, плюс несколько ломтей сушеного мяса и несколько лепешек — все от Олсы, дай бог ей здоровья и хорошего мужа. Немного ветреная девчонка, но все равно хорошая.
Спрыгиваю из фургона, беру рюкзак, вешаю на плечи, хватаю гитару, и молча, не говоря ни слова, иду прочь от дороги, туда, где виднеется лесок. Устрою себе лежбище, до завтра отлежусь, отосплюсь (благо, что еда есть), ну а потом и пойду с божьей помощью. Пройти за день сорок километров — плевое дело. Хорошего хода шесть часов. С отдыхом — восемь. Нахрена я буду выслушивать это говно от какой-то там сикухи? Я что себя, на помойке нашел? И мне плевать — ревнует она меня, или вдруг включился режим «беспощадная хозяйка», пошла бы она в жопу.
— Эй! Эй! А ну, вернись! — слышу я позади себя, но не оборачиваюсь, размеренным шагом иду к лесу, чувствуя, как на моей спине скрещиваются десятки взглядов — Ну-ка, вернись!
Не прибавляю хода, и не сбавляю — просто иду, размеренно, как горный турист. Теперь мне даже есть чем накрыться — старое шерстяное одеяло Олсы. Кремень есть, кресало — мой нож, мясо есть — будем жить!
Догнали меня, когда я уже зашел к лес и вышел к поляне. Тот же Феррен и два его корешка. Вполне приличные парни, не хотелось бы их убивать…
— Эй, Роб! Да стой ты, демонов сын… — миролюбиво сказал Феррен, поравнявшись со мной. Пахнуло лошадиным потом и жвачкой, которую вечно жевали охранники и возчики. Это что-то среднее между табаком и насваем, как я понял — бодрящее, и слегка наркотическое. Тут многие этим балуются, и в трактире плевательницы стояли у каждого стола и на входе.
— Да подожди ты! — не отстает охранник — Выслушай меня!
