— Не исключено, что Шептун что-то понимал, — предположил Теннисон. — Ведь беседу вел, в конце концов, он. Он был в роли переводчика.
— Если так, то он работал в одну сторону. Мне он ничего не переводил. Хотя я тоже как-то в разговоре участвовала. Мы подошли поближе — то есть я подошла — к розово-красному кубоиду, и всякий раз, когда мне — вернее, Шептуну — что-то было непонятно, я указывала пальцем на определенное уравнение или график, и кубоид все переписывал заново — медленно и терпеливо, иногда по несколько раз, пока Шептун наконец не понимал что-то.
— А ты? Ты понимала?
— Только кое-что. Какие-то обрывки. А теперь, вернувшись домой, вообще почти все забыла. Мое человеческое сознание плохо воспринимало такой тип подачи информации. Многое казалось просто нелепо, по человеческим понятиям. Казалось, никакой логики нет. Знаешь, что я думаю?
— Ну?
— Мне кажется, что в математическом мире действует какой-то другой тип логики. Совершенно парадоксальный. Там одно и то же понятие в одном контексте звучит утвердительно, а в другом — отрицательно. Все время я сталкивалась с такими моментами: ухватишь смысл, думаешь, ну вот, поняла наконец, слава тебе, Господи, как тут же возникало что-то новое, и это новое напрочь, начисто стирало то, что минуту назад было понятно. Не знаю. Просто не знаю. Там-то я еще хоть что-то понимала, а здесь — вообще ничего. Шептун уговаривал меня пойти туда, так как считал, что я могу все увидеть по-другому. Не так, как ты. Насколько я знаю, с тобой там ничего подобного не происходило?
— Нет. Такого действительно не было. Никаких разговоров.
— И дело тут, наверное, вовсе не в том, что мы с тобой разные. Мне кажется, дело в Шептуне. Наверное, он многое передумал со времени первого посещения математического мира и многое успел понять. Второй раз ему было легче.
— Джилл, — проговорил Теннисон, гладя ее руку, — мне очень жаль, что тебе пришлось пережить это. Это было вовсе не обязательно. Я говорил Шептуну, чтобы он не трогал тебя…
— Да, я знаю, он мне сказал.
— А где он сейчас?
— Не знаю. Я вернулась. И больше его не видела. Его не было ни в комнате, ни у меня в сознании. Откуда у меня эта уверенность — сама не знаю.
— Интересно, он знает, что Декер погиб? Наверное, это его сильно огорчит. Они ведь такими друзьями были. Декер делал вид, что ему все равно, когда Шептун перебрался ко мне, но я точно знаю, что ему было не все равно.
Джилл подлила Теннисону кофе.
— Между прочим, я пирог испекла, — сообщила она. — Хочешь, отрежу кусочек?
— Да, но попозже, — улыбнулся Теннисон. — Когда переварю жаркое. Было очень вкусно.
— Правда?
— Клянусь!
— Джейсон… — задумчиво проговорила Джилл. — Ты думаешь, это богословы убили Декера?
— И рад бы не думать, но ведь все сходится. Пропали кристаллы, погиб Декер. Они отрезали нам все ходы-выходы. Если бы у нас хотя бы кристаллы остались, Шептун, наверное, мог бы нам помочь добраться до рая. И координаты были бы не нужны. Он, как охотничий пес, может брать самый слабый след. А во Вселенной столько всяких следов.
— Джейсон, а вдруг мы все ошибаемся? Ты, и я, и Пол? Вдруг ватиканские богословы правы? Может быть, истинная вера важнее познания Вселенной?
— Джилл, я думаю, все дело в том, что первично. Ватикан принял такое решение давным-давно, а теперь кто-то стремится все повернуть вспять. Они решили, что сначала нужно добыть знания, а знания помогут прийти к вере. Я не знаю, верное это решение или нет, но мне кажется, что не слишком верное.
— Наверное, мы так никогда и не узнаем.
— Нам — тебе и мне, — наверное, не суждено. Но кто-нибудь когда-нибудь узнает.
— А сейчас? Что происходит сейчас?
— Это тоже непросто понять.
— Ой, Джейсон, знаешь, я что-то начинаю понимать… Ко мне начинают возвращаться какие-то кусочки воспоминаний о математическом мире, какие-то ощущения…
— Ну что ж, будет идти время, и ты будешь вспоминать больше и больше. Так бывает.
— У меня там было ощущение, будто я устала и отдыхаю. Есть в этом какой-нибудь смысл?
— Не сказал бы, что очень большой, — улыбнулся Теннисон. — Ты просто пытаешься перевести чужеродные понятия на человеческий язык.
— И еще… Что-то связанное с игрой и сильное возбуждение, азарт оттого, что можно научиться играть в новую игру.
— Вот в этом, пожалуй, кое-что есть. Но не исключено, что смысл совсем другой. В общем, как бы то ни было, ты действительно увидела и узнала гораздо больше меня. Когда появится Шептун, нужно будет расспросить его как следует, может быть, он сумеет нам объяснить получше.
— Надеюсь. Уж он-то там побольше меня понял.
Послышался тихий стук. Теннисон подошел к двери и распахнул ее. На пороге стоял кардинал Феодосий.
— Как хорошо, что вы зашли, ваше преосвященство, — сказал Теннисон. — Входите, пожалуйста. Мы рады.
Кардинал переступил порог, и Теннисон прикрыл дверь.
— Сейчас я подброшу дров в камин, — сказал он, — можно будет посидеть, поговорить.
— Я бы с удовольствием, — сказал кардинал, — но у нас нет времени. Его святейшество благословил вас обоих прибыть на аудиенцию.
Джилл встала из-за стола.
— Не понимаю, — нахмурилась она.
