— Вот как? Басилун? Этот интриган говорил с тобой? — Макс схватил кота за шкирку, но тот вдруг вырос до размеров пантеры, и его пришлось отпустить.
— Говорил. Сказал, что постарается помочь Рэю. Похоже, тот попал в переделку.
— И ты говоришь об этом только сейчас? — Алиса схватила пантеру за ухо. — Да как ты мог это скрывать!
Одноглазый Сью прижал уши и распластался по земле.
— Да я ж не знал, что это важно! Ты же его ненавидела, — завопил он, пытаясь освободить ухо. — Хозяйка, отпустиии, ушки только выровнялись.
Алиса отпустила его и расплакалась.
Макс и Анна переглянулись. Потом Анна крепко обняла Алису и прижала к себе. Та разревелась, уткнувшись ей в плечо.
— Я не знаю, ненавидеть его или любить! Я вообще ничего не понимаю! Я так скучаю по нему! Ну почему, почему все именно так? Почему именно он?… и я… Почему?!
Одноглазый Сью виновато смотрел на Алису. Да, Небесный Ветер прав. Купидон из него так себе. Хотел как лучше, а получилось так плохо, что хуже некуда.
Макс не знал, что сказать. Вроде бы и хотелось Алису приободрить, но он сам не мог осознать, что Рэй — это принц Люме. А ей-то еще тяжелее. Он убил ее отца. Если бы Макс узнал, что Рэй — убийца его отца, как бы он отреагировал? Уж наверняка не смог бы больше на друга смотреть и не думать об этом. А Алиса еще и влюбилась. Да и сам Макс в не лучшем положении на любовном фронте. Поэтому он не лез, не говорил, просто молча размышлял.
Анна только шептала слова успокоения, что нужно во всем разобраться, поговорить с Рэем. Но Алиса не могла представить теперь, как с ним говорить. Куда проще его люто ненавидеть и бояться. Куда сложнее — любить, понимать и прощать.
Принц Люме ходил по темным коридорам замка, и ему казалось, что весь мир умер, а он сам по какой-то нелепой ошибке остался в живых. Прислуга на его пути скрывалась с глаз задолго до того, как он появлялся из-за поворота. Его страшная слава шла впереди него, расчищая путь.
— Кровавый принц идет! Тиран приближается! — казалось, кричала она на бегу. И все прятались.
Рядом с ним смело шагало только эхо.
Принц пил и ел одиночество, дышал им, видел его во сне. И чем больше его избегали, чем дольше он метался в темных залах, тем больше злости накапливалось в нем.
Он задыхался, а выхода не видел.
Время по-прежнему подчинялось ему, но теперь искажалось, он мог творить какие-то странные пустоты и лабиринты во дворце, с передвижными блоками-этажами, меняющимися лестницами, переворачивающимися полами. Там он развлекался, когда становилось совсем тошно. Он мог ходить там по стенам и потолку, висеть в невесомости, разрушать и созидать в этом замкнутом пространстве.
Там он не чувствовал своего бессилия.
А снаружи…
Снаружи оказывалось, что отец черпал его силы, питался ими, возвращая себе человеческий облик. Вместе с этим менялся и облик принца. Светлые волосы темнели, синий цвет глаз угасал, чернел.
Люме понимал, что теряет себя под властью отца. Раньше он не ощущал силы его магии, не чувствовал, что отец питался им. Теперь же, после стольких лет жизни на свободе, начал понимать, что не только его внешность и магия принадлежат отцу — но и кое-что неосязаемое и невидимое: воля и душа.
На просьбы принца прекратить бомбежку бункера оборотней король ответил хриплым смехом. И приказал лорду Шершен привести ему лорда оборотней в кандалах. А бункер предать огню.
На требование Люме расправиться с Санти король лишь больше приблизил к себе инквизитора.
— Ты, как и они, всего лишь мой пес, будешь делать так, как я велю. Еще не настал тот день, Люме, когда ты примешь самостоятельное решение, и тем более ты не смеешь указывать мне, что делать. Ты слишком долго прятался от меня, но в итоге понял, что это бесполезно. И этим еще раз доказал свою слабость и никчемность.
Люме действительно ощущал свою никчемность. Он стремительно терял магию времени, терял силы, питая отца… Но на то, чтобы возмутиться и сопротивляться, у него не хватало желания жить. Без той, чьи зеленые глаза и восторженный взгляд он еще помнил, хотя многих уже забыл. Он понимал, что потерял ее навсегда. Навечно.
Навечно — страшное слово. Это огромная пропасть времени. Даже когда он перестанет дышать, Люме знал, что будет продолжать принадлежать времени. Время сожрет его тело муравьями-секундами, но душу его жестоко оставит пересчитывать бесконечность. И там, в бесконечности, тоже будет воспоминание о зеленых глазах девушки, чье имя он уже забыл.
Когда он не знал любви, Люме страдал без нее. Познав ее, он мучился ею. И угасал.
Вскоре ему стали безразличны все: маги, ведуны, боги. Он запирался в своем пространстве-лабиринте и ходил там один, как потерянная душа. Ведь он сам был никому не нужен. Люме ждал только одного — смерти. Она могла навсегда стереть стыд за дурные поступки и разочарование от любви. А до тех пор ему предстояло мучиться и страдать.
Да и была ли она, любовь? Не приснилось ли ему все это: жизнь на воле, друзья, джаз и… вкус губ той, что теперь казалась призраком? Иногда он вдруг вспоминал яркое ощущение счастья. А потом все снова угасало.
