Зато Линар, красавец-фаворит, представлялся Людвигу человеком разумным, как и Юлиана Менгден. Но последняя, к несчастью, при своем мужском уме была женщиной, а наличие дамы-фаворитки только вредило Анне Леопольдовне. Поэтому как-то, за картами у правительницы, в ее золотистых покоях, Людвиг улучил минутку, когда Анна увлеклась своими птицами в клетках и легкомысленной беседой с Юлианой, и завел серьезный разговор с Линаром. Антон-Ульрих в этот вечер с ними в карты не играл: его вообще редко допускали к увеселениям жены. Хорошо, что допустили Людвига-Эрнста, чтобы разбавить избранную компанию фаворита и фаворитки.
— Регентина вредит сама себе, — сказал Людвиг Линару, тасуя карты. — Что она показывает двору? Ссоры с мужем? Пылкую любовь к вам и фрейлейн Менгден? Вы, это еще куда ни шло, но Юлиана… Вы слыхали, как называет ее принцесса Елизавета? Жулькой! Как левретку…
— Увы, все это так, — помрачнел Линар. — Но Анну не переубедишь. Слишком строго держала ее покойная государыня. Анна решила, что нынче поживет в свое удовольствие, не как при тетке!
— Разве могут государи жить в свое удовольствие? — резонно заметил Людвиг. — Они, увы, пленники долга…
— Более того, Анна хочет отослать меня в Дрезден, — шепнул ему Линар.
— Зачем? — встрепенулся Людвиг-Эрнст.
— С приватным поручением, — уклонился от ответа Линар.
— Вам никак нельзя уезжать! — чуть громче, чем следовало, воскликнул Людвиг. — Без вас тут случится революция… Принцесса Елизавета…
Юлиана оторвалась от беседы с подругой и щебетания птиц и тихонько дернула Анну за рукав пышного серебристого платья, привлекая ее внимание к разговору мужчин. Серебро и нежно-золотой цвет были особенно любимы правительницей: ничего резкого, ничего крикливого, особенно исключались алый или бордо, как у принцессы Елизаветы! Но Линару давно хотелось добавить к ее неброскому сиянию чуть больше солнца, как у соперницы Елисавет.
Линар и Людвиг-Эрнст замолчали. Но Юлиана и Анна не вернулись к ломберному столику, на котором были разложены карты. Анна кормила разноцветного попугайчика, то и дело произносившего: «Юленька… Мориц…»., и все попытки подруги заставить ее оторваться от этого умилительного занятия не увенчались успехом.
— Анна хочет очень жестко поговорить с цесаревной. — сообщил Линар. — Доносят, что Елизавета состоит в заговоре с французским послом Шетарди и шведом Нолькеном — против правительницы.
— Этого разговора ни в коем случае нельзя допускать! Выйдет обычная женская перебранка — и никакого толка. Елизавета умна и хитра, она непременно вывернется. Нужно всячески льстить принцессе и, между тем, следить за ней…
— Тише, принц, тише, — одернул Людвига Линар. — Не знаю, как счастье Елисавет, а ваше счастье при дворе моментально кончится, если вы будете настаивать на чем-либо, что правительница находит неприятным для себя!
Новоиспеченный герцог Курляндгский понял, что все разумные советы нового фаворита — ничто перед своеволием и капризами Анны Леопольдовны.
«Верно говорят при дворе, что Анна капризна и упряма, как ее отец, герцог Мекленбургский Карл-Леопольд… А ведь он лишился власти!», — подумал Людвиг.
Вскоре двор потрясло удивительное известие: дабы заставить замолчать злые языки, твердившие о связи Анны Леопольдовны с Линаром, регентина решила женить друга на… Юлиане Менгден. Нельзя было представить себе более странную пару, однако эти двое были очень похожи при всей своей разности. Похожи главным — своим искренним расположением к Анне Леопольдовне. Поэтому оба решили стерпеть комедию с обручением — ради Анны, утешая себя возможностью заключить политический союз.
В конце августа 1741 года, в день рождения маленького императора, в личных покоях Анны Леопольдовны собрались немногие свидетели обручения: цесаревна Елизавета, принц Людвиг-Эрнст. Незадачливого мужа, Антона-Ульриха, к церемонии не допустили, да он и не стремился, находя это карнавальное обручение очень схожим с грубыми забавами покойной императрицы с ее шутами и шутихами.
Соединить Юлиану Менгден с Линаром, соединить Линара с Юлианой Менгден… Сердечного друга правительницы с ее же подругой, чтобы отвести подозрение от обоих, а еще больше от самой регентины.
Впрочем, оба обручающихся старательно, подобно не талантливым, но весьма добросовестным актерам, играли свои роли. В их движениях, прикосновениях, взглядах друг на друга не было ни капли сердечности, однако внешние атрибуты церемонии поначалу соблюдались ими неукоснительно.
Людвиг-Эрнст отдавал должное мужеству и терпению этих неординарных людей, шедших на жертву ради своей общей возлюбленной с бестрепетностью спартанцев. Но в то же время он недоумевал: как столь странная и смехотворная идея обручения могла прийти в голову правительнице, и, главное, чем сможет сейчас помочь ей самоотвержение ее друзей?!
