— Ну что ты, Мориц!
— Почему бы и нет? У вас в России все следят за всеми… И как только вам не надоедает это занятие?
— А разве у вас в Саксонии не так?
— Саксония слишком мала, от такого количества шпиков она пошла бы на дно как перегруженная лодка…
— Послушай, Мориц, — не выдержала Анна, — Ты думаешь, я сама тасую колоду? Нет, дорогой, это Фортуна… Она играет всеми нами! Как она решит, так и будет.
— Я думал, христианке подобает говорить: Провидение Божье..
— Хорошо, милый. Провидение Божье…
— И ты не хочешь помочь ему и себе?
— Но как это сделать, милый?
— Очень просто, мон амур. Прежде всего, не оправляй меня в Дрезден. Я и здесь превосходно продам бриллианты Бирона, поверь мне. Да, себя я при этом не обижу, не хочу скрывать… Но назови любую сумму, которую ты хочешь за них выручить — и я обеспечу ее тебе при продаже!
— Нет, Мориц, — настаивала на своем правительница, — это нужно сделать в тайне. Ты уедешь в Дрезден, милый. Ради меня…
Линар резко прихлопнул ладонью колоду карт.
— Запомни, мон амур, — сказал он, — как только я уеду, здесь произойдет революция… В пользу Елизаветы.
— Ты не можешь этого знать наверняка…
— Увы, мон амур, могу. Я — хороший игрок и давно в игре. А ты еще только начинаешь. И рискуешь так и не научиться играть хорошо.
Анна сердито смахнула карты на пол.
— Что ж, — решительно сказала она. — Значит, не судьба!
— Анна, друг мой, можно к тебе? — внезапно раздался из-за двери голос Юлианы Менгден. Он был тверд, но в нем читалась некая чувственная нотка.
Анна встрепенулась, не скрывая радости: «Юленька! Она не являлась несколько дней… Пришла! Сама! Значит — простила?»
Госпожа Менгден не стала ждать ответа и решительно распахнула дверь. Она была несколько бледна и исполнена решимости.
— Анна, мне надобно остаться с тобою наедине, — едва сдерживаю бурю чувств, сказала Юлиана. — Граф Линар, как благородный человек… Оставьте нас!
— А вот и моя нареченная невеста… Она всегда входит к тебе без стука, — с издевкой сказал Линар. — Что ж, я не могу отказать ей в столь интимной просьбе. Оставляю вас наедине, дамы…
Он церемониально раскланялся, почти метя пол тщательно завитыми кудрями парика, и вышел, придерживая шпагу.
Анна Леопольдовна грустно посмотрела ему вслед.
Горькие и странные мысли пришли ей на ум: «А, может быть, милый Мориц, я отсылаю тебя, чтобы уберечь? Чтобы ты не разделил мою страшную участь? Со мной останется Юлиана. С ней, если суждено, я приму муки и смерть. Если так решит Господь…»..
