«Да не помешался ли он просто?» — тоскливо подумал Мюнхгаузен. Барону было грустно и мерзко — как никогда в жизни. Почему-то припомнился трактир в Ганновере и тот странный человек, который предостерегал его от поездки в Россию. Видно, стоило тогда прислушаться к словам незнакомца…
— Уберите прочь Голицынскую Еленку! — короткий, толстый, с огромным перстнем палец императрицы указал прямо на княжну. — Какой он тебе отец, княжна? Нет у тебя отца. Он — дурак мой, имени лишенный! Гляди, рядком с ним в дурках ходить будешь. Эй, шуты, тащите ее прочь!
Мгновение поколебавшись, пестрая публика с ужимками подступила к круглолицей княжне, которая, словно желая защититься от позора, воздела свои тонкие руки…
«Если эти людишки тронут ее хоть пальцем, я перережу кому-нибудь глотку! А после — будь что будет, и дьявол с такой жизнью!», — с неожиданной решимостью подумал барон Мюнхгаузен и незаметно положил руку на эфес шпаги.
Однако квасник Голицын внезапно словно пробудился от своего зачарованного сна, принял на мгновение гордую стать, так шедшую к его внешности и негромко, но крайне убедительно цыкнул на шутовскую братию:
— Прочь!
Он сам схватил дочь за руку и повел ее к дверям. Она шла покорно, словно на заклание. Выпроводив княжну за дверь, Голицын вновь как-то сгорбился и шаркающей расслабленной походкой вернулся на свое место.
— Хорошо служишь, квасник! — поощрила его императрица. — Сам же ее и выгнал! Так и быть награжу тебя за это. Жалую тебя вазой драгоценной. Ночной! Эй, дурачье, тащите ее сюда да облейте мне квасника с ног до головы…
Шуты метнулись исполнять приказание царицы. Анна Леопольдовна в ужасе и отвращении закрыла лицо руками, а ее сильная подруга сделала порывистый шаг вперед, словно пытаясь заслонить от нее своим телом мерзкую сцену. И тут в зале отчетливо раздался неприятный, гнусавый голос Антона Ульриха:
— Ваше императорское величество, прошу вашего августейшего позволения для своей невесты удалиться с куртага. Она нездорова, ваше императорское величество…
Анна Иоанновна грозно повернулась в сторону герцога, и ее зло поблескивавшие глазки не сулили ничего хорошего.
— Что, не по душе наши благородные царские забавы, колбаса брауншвейгская? — она обратилась к Антону-Ульриху тем же голосом, что разговаривала с шутами. — Ты здесь мой приживальщик, Антошка, на моих хлебах из милости живешь, не тебе зявку разевать! Захочу — и ты у меня дураком заскачешь. А Аньку, дуру, велю за другого выдать, хоть за Бирошкина Петрушку, кстати, чего не вижу сего хлыща на куртаге?
Бирон почтительно склонился к императрице, видимо, спеша объяснить ей отсутствие своего отпрыска, пока и в него не ударила царственная молния. Слов было не разобрать. Императрица пару раз зычно рявкнула. Бирон зашелестел еще льстивее.
Антон-Ульрих, бледный, как полотно, нерешительно мялся, испугавшись собственной храбрости, стремительно теряя остатки хрупкого мужества. Мюнхгаузен понял, что пришла его пора действовать — а уж решительности отпрыску крестоносцев и средневековых благородных разбойников было не занимать.
— Смелее, экселенц, берите невесту под руку и уводите прочь, пока царица со своим главным мопсом там… беседуют, — прошипел он. Затем сам подхватил патрона под руку и увлек к креслу, в которое вжалась бедная Анна Леопольдовна.
— Прошу вас, сударыня, — Антон Ульрих, собравшись с духом, глубоко склонился перед невестой и предложил ей руку. — Уйдемте…
Она метнула на него стремительный взгляд, быстро поднялась и даже приняла его руку. Они заскользили прочь из залы. Мюнхгаузену досталась ручка коротко стриженой фрейлины, которая крепко стиснула пальцами его локоть, очень по-мужски, как товарищ.
— Молодец, барон, — прошептала она. — Паж смелее господина, надо же…
Царица что-то зарычала вслед, заголосили шуты, но было поздно. Покидая зал, они прошли мимо стоявшего все в прежнем ледяном оцепенении благородного шута Голицына. И тут барон заметил, что князь что-то бормочет по-французски.
Это были слова старинной французской песни:
