Видимо, настолько живуча притягательная сила удачи, что те экономические системы, которые по своей природе более всего ей враждебны, все же вынуждены уделять ей место, правда ограниченное, замаскированное и как бы стыдливое. Действительно, произвольность случая образует необходимый противовес регулярному соревнованию. Соревнование предопределяет полное и бесспорное торжество любого превосходства, поддающегося измерению, а перспектива незаслуженной милости судьбы подкрепляет слабого и оставляет ему последнюю надежду. Человек потерпел поражение в честном бою. В объяснение своей неудачи он не может ссылаться на чью-то несправедливость. Стартовые условия были равными для всех. Ему приходится пенять лишь на собственную неспособность. И ему было бы уже не на что более рассчитывать, если бы его унижение все-таки не уравновешивалось возможностью (пусть и бесконечно маловероятной) получить беспричинную милость от тех своевольных, недоступных, слепых и беспощадных сил, которые, к счастью, знать не знают никакой справедливости.
Мир игр столь сложен и разнообразен, что приступать к его изучению можно многими способами. Эту область делят между собой психология, социология, бытовая история, педагогика и математика, так что в итоге она перестает ощущаться как единство. Такие книги, как «
Если в повседневном опыте область игр все-таки сохраняет свою автономию, то для научного исследования она явно ее утратила. Здесь перед нами не просто разные подходы, обусловленные различием дисциплин. Здесь сами факты, изучаемые под названием игр, в каждом случае крайне разнородны, и впору предположить, что слово «игра» здесь просто вводит в заблуждение и своей обманчивой обобщенностью поддерживает стойкие иллюзии насчет якобы родственной связи между совершенно несхожими типами поведения.
Небезынтересно показать, какие действия, а иногда и какие случайности привели к столь парадоксальному раздроблению. В самом деле, странный дележ начинается с самого начала. Играющие в чехарду, домино или в воздушного змея знают, что все они в равной мере заняты игрой; но изучением игры в чехарду (или в салки, или в шары) занимаются только детские психологи, изучением игры в змея – только социологи, а изучением игры в домино (или в рулетку, или в покер) – только математики. Мне кажется нормальным, что последние не интересуются игрой в прятки или в кошку на дереве, для которых нельзя составить уравнений; но мне уже менее понятно, что г. Жан Шато пренебрегает играми в домино и воздушного змея; и я тщетно спрашиваю себя, почему историки и социологи фактически отказываются изучать азартные игры. Точнее, в этом последнем случае трудно понять основание для такого остракизма, зато легко заподозрить, какими причинами он вызван. Как мы увидим в дальнейшем, эти причины в основном связаны с предрассудками (биологическими или педагогическими) тех ученых, которые занимались изучением игр. Тем самым данное исследование – если исключить бытовую историю, которая, впрочем, занимается не столько играми, сколько игрушками, – пользуется достижениями независимых дисциплин, а именно психологии и математики, и главные из этих достижений следует последовательно разобрать.
Одним из первых, если не самым первым, кто подчеркивал исключительную важность игры для истории культуры, был Шиллер. В пятнадцатом из своих «Писем об эстетическом воспитании человека» он пишет: «И чтобы это, наконец, высказать навсегда, – человек играет только тогда, когда он в полном значении слова человек, и он бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет». Он даже высказывает в том же тексте догадку, что из игр можно вывести своего рода диагноз, характеризующий каждую культуру. Он полагает, что «нетрудно будет различить оттенки вкуса различных народностей, если сравнить <…> лондонские скачки, бой быков в Мадриде, спектакли в былом Париже, гонки гондольеров в Венеции, травлю зверей в Вене, веселое оживление римского Корсо»[87].
