Игры и люди полностью

В американских магазинах в период распродаж бывает, что в первый день уцененные товары продают со скидкой 20 % от обозначенной цены, на второй день – со скидкой 30 %, а на третий день со скидкой 50 %. Чем дольше выжидать, тем выгоднее обойдется покупка. Но одновременно сокращается возможность выбора, и подходящая вещь может быть купленной кем-то другим. В принципе, если суметь ограничить круг принимаемых в расчет данных, можно вычислить, в какой день лучше всего идти покупать тот или иной товар, в зависимости от того, насколько высоким предполагается спрос на него. Однако весьма правдоподобно, что каждый покупатель исходит из своего характера – делает покупку либо сразу, если для него главное оставить за собой желанную вещь, либо в последний момент, если он стремится потратить как можно меньше.

Здесь заключается упрямый, не поддающийся исчислению элемент игры, которого математика не затрагивает, ибо она представляет собой лишь алгебру по поводу игры. Когда же – что невозможно – она становится алгеброй самой игры, то игра сразу же разрушается. Ибо играют ведь не для того, чтобы наверняка выиграть. Удовольствие от игры неотделимо от риска проиграть. Как только комбинаторной рефлексии (в которой и заключается наука об играх) удается создать теорию игровой ситуации, интерес игрока исчезает вместе с неопределенностью результата. Исход всех вариантов известен заранее. Каждый игрок знает, к чему ведут последствия каждого из возможных ходов и последствия этих последствий. В карточных играх, как только не остается больше неопределенности в том, кто берет дальнейшие взятки, партия заканчивается, и все игроки открывают свои карты. В шахматах опытный игрок сдает партию, как только понимает, что положение на доске или соотношение сил обрекают его на неизбежное поражение. Африканские негры, играя в увлекающие их игры, высчитывают их ход так же точно, как Нейман и Моргенштерн; конечно, изучаемые последними структуры требуют куда более сложного математического аппарата, но работают с ними точно так же.

В Судане очень распространена игра «болотуду», аналогичная нашей «мельнице». В нее играют с помощью двенадцати палочек и двенадцати камешков, которые каждый из игроков по очереди выставляет на тридцатиклеточной доске, образующей пять рядов по шесть клеток. Всякий раз, когда одному из игроков удается поставить три своих фишки в ряд, он «съедает» одну из фишек противника. У мастеров этой игры есть особые приемы, которые образуют семейное достояние и передаются по наследству от отца к сыну. Большое значение имеет исходная расстановка фишек. Возможных комбинаций не бесконечно много. И вот опытный игрок часто прекращает партию, признавая свое виртуальное поражение, гораздо раньше, чем это поражение станет заметно для профана[102]. Он знает, что противник должен его победить и каким именно образом тот должен играть, чтобы этого добиться. Никому не доставляет особого удовольствия воспользоваться неопытностью посредственного игрока. Наоборот, ему спешат подсказать неотразимый маневр, если он сам его не знает. Ибо игра – это прежде всего демонстрация превосходства, и удовольствие здесь возникает от того, что меряешься силами. Нужно чувствовать себя в опасности.

Математические теории, пытающиеся надежно, для любых ситуаций определить, какой фигурой или с какой карты ходить, не только не способствуют игровому духу, но разрушают его, лишая игру смысла. Скажем, простой игрой с легко исчислимыми комбинациями является «волк», в которого играют на обычной шахматной доске из шестидесяти четырех клеток одной черной и четырьмя белыми пешками. Теория этой игры проста. «Овцы» (четыре белых пешки) обязательно должны выиграть. Что же за удовольствие для игрока, знающего эту теорию, и дальше играть в «волка»? Подобный анализ, разрушительный именно в силу своего совершенства, существует и для других игр, например для вышеупомянутых такена или багнода.

Не очень вероятно, но возможно и теоретически, быть может, даже обязательно, что существует некая абсолютная шахматная партия – то есть такая, где от первого до последнего хода неэффективен никакой защитный ход, так как даже лучший из них автоматически нейтрализуется на следующем ходу. С рациональной точки зрения, не исключена гипотеза, что некая электронная машина, перебрав все мыслимые разветвления игры, в конце концов составит эту идеальную партию. Тогда люди перестанут играть в шахматы. При этом самый факт первого хода уже будет означать выигрыш или, может быть, проигрыш партии[103].