«Да уж знаю, — подумал я мрачно, — и догадываюсь, что тебе будет сегодня — из-за меня».
Гостиничный вестибюль поразил нас своей парадностью: высокий, как театральный зал, с двумя ярусами галерей, с прямоугольными мраморными колоннами. Женщина в василькового цвета униформе, сидевшая слева за столиком, внимательно нас осмотрела, но ничего не сказала. Я подвел своих ребятишек к парфюмерному киоску, киоск был закрыт, но сильно благоухал «Ландышем серебристым». Неподалеку между колоннами поставлен был мраморный столик, но обе стороны его — пузатые кожаные кресла.
— Сидите здесь, — сказал я Тоне и Максимке, — я схожу и вернусь.
— Гриша, близко не подходи, — умоляюще проговорила Тоня, — чтобы он тебя не заметил.
Максим серьезно посмотрел на меня из-под капюшона и ничего не сказал. Тоня присела перед ним и начала расстегивать пуговки его дождевика, а я пошел между колоннами, чувствуя спиной, как они оба смотрят мне вслед.
В вестибюле было гулко, как на вокзале, людей совсем немного, всего лишь трое-четверо человек неподвижно сидели в креслах, держа на коленях газеты и журналы.
И тут я увидел его и Маргариту. У Маргариты достало соображения посадить своего режиссера так, чтобы он не видел моего приближения. Я мог сколько угодно разглядывать узкий остриженный под скобку затылок Маргаритиного знакомца (мода на длинные мужские локоны тогда только-только начинала зарождаться), небрежно расслабленный воротник белоснежной нейлоновой рубашки, торчащие хрящеватые уши с длинными, как у Будды, мочками… И как это я не обратил внимания на уши Кривоносого? Я б по ушам его сразу узнал. Коновалов сидел вполоборота к Маргарите, небрежно бросив руку на спинку ее кресла. Ее лицо, совсем не оживленное, а как бы осунувшееся, маленькое, затерянное среди спутанных дождем волос, я видел прекрасно: Маргарита волновалась, несмотря на свои «сто процентов», абсолютного доверия к собеседнику у нее не было, и большие темные глаза ее напряженно следили за моим приближением. Наверно, она плохо слушала то, что говорил ей, жестикулируя свободной рукой, Коновалов, потому что он вдруг оглянулся, но мельком, и я не успел разглядеть его лица, да и остановился чересчур далеко.
Место для «опознания» Маргарита выбрала все-таки неудачное: чтобы взглянуть Коновалову в лицо, я должен был подойти к газетному киоску (кстати, тоже закрытому. Но, допустим, имею я право посмотреть, что там заперто в шкафах за стеклом?) и затем повернуться, стоя от Коновалова буквально в пяти шагах.
Вдруг за моей спиной раздался оглушительный милицейский свисток: я подскочил, как вспугнутый кот, подкрадывающийся к вороне, и все неподвижные люди в креслах, как по команде, подняли головы и стали озираться. Коновалов тоже резко обернулся и уставился на меня в полной, очевидно, уверенности, что это я засвистел. Маргарита точно подметила выражение его лица: он морщился, и складки на впалых щеках его по обе стороны тонкогубого рта были прочерчены так напряженно и кисло, как будто бы ему свело скулы. У Коновалова было продолговатое высоколобое лицо… Но это было совсем не то лицо, которое я для себя называл «кривоносым». Глаза его, маленькие, с косо набрякшими веками, вовсе не были сведены к переносице и оказались светло-голубыми, а нос был по-римски надменно и сухо горбат. Бородавки на щеке никакой не имелось. Но в общем, у Маргариты были все основания провести бессонную ночь: в сумерках Коновалова вполне можно спутать с Кривоносым, при условии, что они одинакового роста.
Мое описание затянулось на полстраницы, но наше с Коноваловым взаимное разглядывание продолжалось какой-то миг. Я не оговорился — именно взаимное: он меня тоже разглядывал — с каким-то придирчивым интересом, как кинокамера, если у кинокамеры могут быть маленькие блеклые припухшие глаза. Потом ротик его шевельнулся в иронической улыбке, и, повернувшись к Маргарите, Коновалов что-то проговорил. Должно быть, моя долговязая фигура в парусиновой куртке вдохновила его на замысловатую шутку, потому что Маргарита тоже слабо улыбнулась, не сводя с меня глаз. Я покачал головой («Не он»), медленно повернулся и, размахивая полами куртки, зашагал обратно к парфюмерному киоску.
Уже издали я заметил, что у Тони и Макса осложнения: возле них стояла васильковая административная женщина и, наклонившсь к креслу, в котором сидел мой братец, строго с ним разговаривала. Самого Максимки мне отсюда не было видно: он весь утоп в сиденье, и впечатление было такое, как будто женщина разговаривает с пустым креслом, и кресло дерзко ей отвечает, а Тоня, привстав со своего места, силится эту распрю прервать.
«Ага, — сообразил я, — Максимка справился со свистком, надо уносить ноги». Я ускорил шаги.
— Ваш ребенок? — выпрямившись, голубая женщина посмотрела на меня с восторженной и в то же время напряженной улыбкой. Я рассудил так, что Макс ее чем-то успел рассмешить, а сердиться ей полагалось по должности.
— Мой, — переводя дух, сказал я.
Максимка, бледный, напуганный, но не покоренный, сидел в глубине кресла и обеими руками прижимал к груди злополучный свисток.
