Работающий пылесос заглушил дверной звонок, и Владимир Иванович не сразу услышал, что явился букинист. Открыл дверь и узнал. Имени его он не помнил, а может, и не слышал никогда, но улыбка застряла в памяти: широкая, крепкозубая, не сходящая с лица, даже когда ругался. Впервые он увидел букиниста, тогда еще молодого книголюба, в магазине с полками книгообмена. Два книголюба, мужчина и женщина, одетые в дублёнки, дефицитные по тем временам, торговались возле окна. Дублёнка на женщине была достаточно опрятная, а на нём – засаленная, видимо купленная с рук. Мужчина был напорист, а она из разряда хищных дамочек, любящих прикидываться простушками. Владимир Иванович из любопытства задержался рядом и ухватил обрывок разговора. Торг шел о томах «серого» и «голубого» Чехова, потому и запомнился. Потом несколько раз видел его на книжной барахолке, всегда в модной, но неряшливой одежде и с замороженной улыбкой, похожей на оскал.
Сколько лет прошло, а зубы по-прежнему белые и крепкие. И профиль занятий не сменил. Даже карьерку сделал, из рядового спекулянта выбился в директора, грузчика при себе содержит.
– Ну и что у нас ценного? Показываем.
Начал с порога, не церемонясь, уверенный, что клиенту нужны деньги, поэтому никуда не денется. Бегло глянул на шкаф, забитый собраниями сочинений, и повернулся к хозяину, усталый и якобы разочарованный, хотя наверняка знал, что собиратель библиотеки понимает и без его брезгливого взгляда, что когда-то модный товар перележал свое золотое время, но надо было не только сбить цену, показать превосходство.
– Раритетов нет?
– Каких?
– Раритетом называется редкая книга.
– Я знаю.
– Тогда почему спрашиваете? Меня интересуют дореволюционные издания или хотя бы довоенные.
– Таких нет.
– Сочувствую, за них бы я хорошо заплатил.
Он подошел вплотную к стеллажу, вздохнул подчеркнуто разочарованно и провел пальцами по корешкам. Плотно набитые на полках книги стояли неподвижно, словно держали оборону. Букинист потянул на себя одну из них и надорвал верх корешка.
– Аккуратнее, пожалуйста! – не сдержался Владимир Иванович.
– Нечего было так запрессовывать. – В голосе ни нотки вины. – Коли так вышло, я её беру. – И небрежно бросил на пол.
Дальше повёл пальцем вдоль полки, бормоча: «Чушь, чушь, чушь…» – томик Бабеля вытащил довольно-таки бережно, заглянул в оглавление.
– Кемеровская? Московская была полнее, но и это сойдёт. А «Мелкого беса» случайно нет? Его тоже в Кемерове издавали.
– Случайно есть.
– Что-то не вижу.
– Выше смотрите, сейчас табуретку принесу, – сходил на кухню и поставил к его ногам.
– Нет уж, сам, а то снова претензии возникнут.
Владимир Иванович, не спускаясь с табурета, протянул ему книгу.
– Ага, с библиотечным штампом! Приворовал?
– Не обязательно. Можно было выменять на модный роман или детектив.
– Да, в те годы они были в цене. Зато сейчас наиздавали как грязи. Кстати, опять же о том времени, библиофилы поговаривали, что если в личной библиотеке обнаружат книгу со штампами, конфискуют всю библиотеку.
– Слышал, но сомневаюсь, что у кого-то конфисковали.
– А я знал двух пострадавших. Пугливая интеллигенция подчищала штампы бритвочкой или наивно выдирала семнадцатую страницу, надеясь, что проверяющие глупее их.
– Можно было изолентой.
– Интересно, это как?
– Наклеиваешь на штамп, потом аккуратно сдираешь.
– И уходит?
– В зависимости от качества бумаги.
– Век живи, век учись. А там, на верхней полке, зеленый, случайно не Леонид Андреев?
– Он, пятьдесят седьмого года, в оттепель издали. Тогда много интересного появилось.
– В курсе. А рядом кто?
– Аксёнов.
– Еще до отъезда в Штаты? Возьму.
– У меня и Гладилин с Анатолием Кузнецовым имеются.
– Нет, этих уже забыли. К тому же там махровый соцреализм. Вообще не понимаю, чего им в России не жилось, все у них было, как сыр в масле катались.
– Но из библиотек после бегства изъяли.
– Ладно, уговорил, может, найдутся клюющие на эмигрантскую экзотику.
Голос, в котором зазвучали доверительные ностальгические нотки, снова обрёл деловую твердость. «Не пойдёт, балласт, макулатура». Разобрался с русскими книгами, сместился к переводным. Бросал к ногам всю японскую и американскую прозу, из немцев и французов выбрал меньше трёх десятков. Отбраковывал, почти не комментируя. Когда потянулся к полке с «Большой библиотекой поэта», Владимир Иванович предупредил:
– Это остается дома.
– Не понял?! – оглянулся и смерил удивленным взглядом.
– Любимые книги жены, всю жизнь собирала.
– Ценная серия была. Хотя и мусора хватало. А здесь Анненского вижу, Андрея Белого, Марину Ивановну…
– Прошу прощения, но…
– А если поторговаться?
– Исключено.
– Хозяин – барин. Тогда будем подбивать бабки. Есть два варианта. Первый – я сажусь за стол, беру ведомость и каллиграфическим почерком переписываю все, что отобрал, надеюсь, за пару часов управимся. Второй – считаем и складываем в сумки. По десятке штука.
– По десятке? Всего-навсего? Это же два автобусных билета.
