Он уговаривает себя быть спокойнее, но трудно успокоиться, когда – и хочется, и колется, и мама не велит. Вернее, не мама, а папа, если иметь в виду начальника. Олег Васильевич не очень жалует Тарасова – это существенно, но важнее, что Тарасов неудобен и самому Орехову. Обычно ему удается регулировать отношения с тем или иным человеком, а здесь – осечка. Сразу как-то не получилось. Орехов чуть ли не робеет перед ним, но, если разобраться, – перед кем робеть? Уважающие себя люди не принимают его всерьез. Правда, этих людей тоже можно спросить: не слишком ли они себя уважают? А Тарасова об этом не спросишь – он работает под простачка. Не то чтобы в начальники лез, он даже не ропщет на скромный оклад рядового инженера, это при его огромном опыте и завидной энергии. Но не ропщет, не клянчит копеечку на бедность. Потому что имеет больше любого начальника. Может, и Олег Васильевич робеет перед ним? Иначе как объяснить почти полную свободу Тарасова. На глазах у Орехова он сумел приучить и начальство, и коллег не задавать ему лишних вопросов: почему он опоздал на службу, почему ушел раньше других, почему не поедет в одну командировку, а поедет в другую – никаких «почему». Значит, так надо. Надо, естественно, Тарасову. Но за какие заслуги – этого никто не мог понять. А сам Тарасов до объяснений не опускался. Надо, и все. Кому не нравится – может пожимать плечами, может смотреть сквозь пальцы, может презирать и думать что угодно и как угодно завидовать. Но можно и поучиться. Кое-что Орехов уже перенял, приспособил к своим методам. Нет, он, конечно, не будет работать «на грани фола», не будет обзаводиться полууголовными знакомыми, но почему бы, вслед за Тарасовым, не пригреть незаметных мальчиков и не заставить их вкалывать на себя? Ничего зазорного нет в том, что ты прост с молодежью. Это и естественно, и благородно. Нечего кичиться перед ней своими заслугами и опытом. Пусть Бельский хранит и холит нейтральную полосу между собой и теми, кто, по его мнению, находится несколькими ступеньками ниже, пусть заставляет называть себя по имени-отчеству. Отдаляя себя от низов, к верхам он все равно не приближается. Еще неизвестно, кто смешнее выглядит: он или Тарасов, отделяющий себя от верхов.
Он звонит в объединение, но и в приемной «генерального» не знают, надолго ли затянулась планерка. И тогда он решается.
– Слушайте, Мария, поеду-ка я шефу навстречу, у меня там дела в конструкторском, утрясу и его по пути прихвачу, а если мы случайно разминемся – передайте, что я ждал его и не потеряюсь.
Теперь его искать не будут, бесполезно искать в лабиринтах объединения. Он спускается к дизелистам, в отдел, где нет женщин, где разрешается курить и нет нужды стесняться в выражениях. Ютятся они в тупиковой комнатке на первом этаже, самой удаленной от кабинета начальника. Еще на подходе он слышит гвалт – значит, баталия еще не кончилась.
Игры Тарасова с Бельским постоянно собирают вокруг себя кучу народу. Все болеют за Бельского, даже те, кто терпеть его не может, а таких среди бичеватых дизелистов большинство. Однако всем хочется, чтобы Тарасова проучили, не важно кто, лишь бы загнали в угол и поставили мат. Слишком уж хвастливо и нахраписто он играет. Понять их нетрудно – все они слабаки перед ним, а слабенькие вечно жаждут справедливого возмездия. Но Орехову интересно другое: почему постоянные издевки за спиной нисколько не мешают Тарасову? Над ним улюлюкают, а ему хоть бы что, балаганит, отругивается налево и направо, а сам расчетливо плетет свои силки и ловушки. Сам бы Орехов в таком окружении давно испсиховался и запаниковал, а Тарасов лишь посмеивается, для него это естественная среда, и только в ней он способен оставаться бодрым и деятельным, в отличие от любого нормального человека.
– Тарас, опять ты делаешь два хода подряд! – кричит кто-то из болельщиков.
– Почему два? Я же поставил ладью на место, а теперь хожу пешкой.
– Взялся – ходи! – не унимается болельщик.
– Он тоже перехаживал. А если не согласны, можно начать новую партию.
– Какая новая партия, когда тебе сдаваться пора! – возмущается Бельский.
– Сливай воду, Тарас!
– Нет, вы посмотрите, он еще на что-то надеется, сдавайся, Тарас.
Издевки и советы летят со всех сторон. А Тарасов спокойненько напевает:
– Это мы всегда успеем та-та-ра та-ра-та-та. Это мы всегда успеем та-та-ра та-ра-та-та…
Орехов заглядывает через головы и видит, что фигур у Бельского чуть ли не в два раза больше.
– Сдавайся, Тарас, и поехали.
– Подожди, Боря, гвардия умирает, но не сдается.
Среди болельщиков Орехов замечает Славика, расспрашивает, как догуляли свадьбу, и ненавязчиво уточняет, что Леночка действительно ушла раньше всех. Славик начинает рассказывать, как носились они на такси в поисках пива, но разочарованный гул вокруг шахматной доски обрывает его.
– Пат! – кричит Тарасов. – Это называется: головокружение от успехов.
– Если бы ты ладью с места на место не дергал, если бы не перехаживал по десять раз.
– Теперь будем вспоминать… Но без меня. Нас ждут великие дела.
