Сереже на память о песчаной горе
– Смотри, Ник! – сдавленно сказал Ром, застыв на полусогнутых ногах.
Ник, уже повалившийся на песок, мгновенно вскочил, приготовившись отреагировать на новую опасность. Проследив за взглядом Рома, он ошеломленно выругался и медленно вытер рукавом мокрый лоб, сдвинув к затылку синюю матерчатую кепку с длинным козырьком. Похлопал по комбинезону, стряхивая песчинки, и направился к невысокой насыпи, пересекавшей склон левее их маршрута. Ром, так и не расшнуровав высокие ботинки, выпрямился и зашагал следом, сплевывая хрустящий на зубах песок.
Горячий ветерок, без устали веющий из плотного белесого тумана, в котором скрывался горизонт, тыкался в бок перегородившей мир необъятной песчаной гряды и взвивался к ее далекому верхнему краю, неровной чертой окаймлявшему бледное небо. От его легких порывов постоянно то тут, то там возникали маленькие песчаные ручейки; мелкий серый песок струями стекал по склону, собираясь в зыбкие холмики, – и над склоном витало непрерывное тихое шуршание. Казалось, шуршал сам жаркий воздух, силясь исторгнуть из пустоты неведомые слова. Выплеснувшаяся из далекого тумана серая безжизненная равнина, похожая на засохший потрескавшийся лист гигантского дерева, подползала к песчаному склону и терялась под ним. Серая равнина и серая гряда, въезжающая в небо, – казалось, больше ничего не было в этом мире.
Из насыпи торчала нога в высоком коричневом ботинке. Ник присел на корточки, откинул за плечо висящий на шее репиратор и начал обеими руками осторожно разгребать податливый песок. Ром, опустившись на колени, устроился рядом и тоже взялся за дело. Они работали молча и сосредоточенно, и лишь когда из песка появилось лицо – желтая высохшая маска с черной щетиной на щеках, оскалом зубов и пыльной кожей закрытых век, – Ник, отшатнувшись, сел, вытащил из нагрудного кармана помятую пачку сигарет и сказал:
– Это Ползун. Мой предыдущий напарник.
Ром промолчал. Он знал, что Ник ходил с Ползуном, и что Ползун пропал под обвалом. Доползался.
Несмотря на жару, Ром вдруг почувствовал озноб и невольно поежился, глядя на скорченное тело в синем комбинезоне. Ползун не добрался до верха гряды.
«А мы доберемся?» – подумал он и взглянул на Ника. Ник угрюмо курил, и лицо его было серым от песка.
Шуршал песок, застыло в вышине слепое небо, и не верилось, что еще и двух суток не прошло с того момента, когда он, Саня Романенко, Ром, встретил Ника в шумной вечерней забегаловке у моста. Какие денечки провели они вместе на распроклятых Балканах, в добровольческом батальоне! Не приведи Господь повторения тех денечков… Пестрые были денечки, шальные, залитые кровью, пропахшие гарью, переполненные неистовым треском автоматных очередей и грохотом взрывов, и криками, криками… А потом вздрогнуло, покачнулось ярко-синее балканское небо, с гулом обрушилось на голову, и увидел он над собой грязного потного Ника, беззвучно шевелящего черными губами.
Долго потом вспоминались ему кровавые эти Балканы, метался на койке в госпитале, просыпался от боли и вновь погружался в полубред-полусон. Выкарабкался все-таки, отлежался, вернулся в родной город в украинских степях. Полез было в коммерцию, но хватка оказалась не та; подался на завод – быстро надоело, чего-то другого хотелось; нанялся в охранники к «новым богачам» – невыгодное оказалось дело, стреляли часто, а однажды чуть не сожгли вместе с офисом. Может быть, поэтому устроился, в конечном счете, в пожарную охрану – благо, здоровье уже позволяло, организм справился с последствиями контузии – молодость есть молодость. Платили не очень, но все-таки – если бы еще цены не росли чуть ли не каждый месяц… Худо-бедно, а у отца с матерью на шее не сидел, на пару стаканчиков в выходные хватало. Хотя, конечно, разве это деньги – если хватает на пару стаканчиков?..
А Нику, вероятно, подвалила удача. Потому что он, сидя за столиком у окна забегаловки, пил не дешевую настойку, от которой наутро трещит голова, а хлебал коньячок, словно воду. Словно жажду заливал, да все никак не мог залить.
Встреча у них получилась отменной. Вся забегаловка притихла, когда они молча крепко обнимались – уразумел пьющий люд, что не просто собутыльнички встретились после недельной разлуки, что тут нечто иное, серьезное…
Потом Ник поил его коньяком, и они говорили, говорили, и все никак не могли наговориться. Было им что вспомнить, было кого помянуть.
К полуночи, захватив с собой бутылку, выбрались из духоты и табачного дыма под блеклые городские звезды, спустились к реке и устроились на камнях у самой воды. Помолчали. Изредка с гулом катили по мосту поздние троллейбусы, доносилась разухабистая музыка из ресторана за рекой. Вот тут Ник и предложил дело на двоих.
Чем дольше Ром слушал сбивчивые слова боевого друга Коляна Яцука, тем трезвее становился. Выслушав, машинально приложился к бутылке; не почувствовал вкуса коньяка – задумался, соображая.
