Игры наследников полностью

– Вы знали Тобиаса Хоторна. Неужели он правда мог сделать меня наследницей лишь потому, что Эмили Лафлин умерла в день моего рождения? Он что, в самом деле решил переписать все свое состояние на случайного человека, родившегося восемнадцатого октября? Или, может, лотерею устроил?

– Не знаю, Эйвери. – Орен покачал головой. – Единственным человеком, знавшим, что у Тобиаса Хоторна на уме, был сам мистер Хоторн.

Я шла по коридорам поместья в сторону крыла, в котором жили мы с Либби. Интересно, думала я, неужели Грэйсон и Джеймсон больше и словом со мной не обмолвятся? Будущее подернулось туманом, а мысль о том, что меня могли выбрать по такой, казалось бы, ничтожной причине, была точно удар под дых.

Мало ли на планете людей, родившихся в тот же день, что и я.

Я остановилась на лестнице, напротив портрета Тобиаса Хоторна, который мне показывал Ксандр (теперь казалось, что это было целую вечность назад). Как и тогда, я напрягла память, выискивая в ней моменты, когда наши с миллиардером пути могли пересечься. Я заглянула Тобиасу Хоторну в глаза – такие же серебристые, как у Грэйсона, – и тихо спросила: почему?

Почему я?

Почему в письме вы решили извиниться?

Мне вспомнилось, как мы с мамой играли в игру под названием «Есть у меня одна тайна». Так что случилось в день моего рождения?

Я обвела портрет взглядом, не оставив без внимания ни единой морщинки, ни единого намека на характер мистера Хоторна, выдаваемый его позой; тщательно рассмотрела даже фон у него за спиной. Никаких ответов. Потом задержалась на подписи художника.

Тобиас Хоторн. X. X. VIII

Я снова заглянула в серебристые глаза старика. Единственным человеком, знавшим, что у Тобиаса Хоторна на уме, был сам мистер Хоторн. Это автопортрет. А что за числа стоят рядом с именем?

– Это римские цифры, – прошептала я.

– Эйвери? – позвал Орен, стоявший позади. – Все в порядке?

В римской системе счисления значок «X» обозначал десять, «V» – пятерку, «I» – единицу.

– Десять, – проговорила я, коснувшись первого «икса», а потом обвела пальцем остальные цифры и соединила их. – Восемнадцать.

Вспомнив зеркало, за которым скрывался арсенал, я скользнула рукой под раму портрета. Я и сама не знала, что именно ищу, пока пальцы не нащупали кнопку. Маленький рычажок. Я нажала на него, и портрет отделился от стены.

За ним обнаружилась клавиатура, вмонтированная прямо в стену.

– Эйвери? – вновь окликнул меня Орен, но я уже потянулась к кнопкам. Что, если цифры – не окончательный ответ? Мысль об этом сжала меня в тиски и отпускать не желала. Что, если они – лишь ключ к следующей подсказке?

Указательным пальцем я набрала самую простую комбинацию.

Один. Ноль. Один. Восемь.

Что-то пискнуло, и верхняя часть ступеньки подо мной начала приподниматься. Под ней оказался потайной отсек. Я нагнулась и сунула в него руку. Внутри лежал только один предмет – кусочек цветного стекла – из таких выкладывают витражи. Это был алый восьмиугольник с крошечным отверстием наверху, в которое была продета тоненькая блестящая ленточка. Кусочек стекла чем-то напоминал украшение для рождественской елки.

Я подняла украшение за веревочку, и тут взгляд зацепился за надпись, выгравированную на внутренней стороне деревянной панели. Там были стихи:

Непонятно было, что делать с кусочком стекла, найденного под лестницей, и как понять загадочное стихотворение, но пока Либби помогала мне расплести перед сном косы, я жестко осознала одно.

Игра еще не окончена.

А наутро, в компании верного Орена, я отправилась на поиски Джеймсона и Грэйсона. Первый встретился мне в солярии: он грелся без рубашки в лучах солнца.

– Уходи, – приказал он, толком и не взглянув на меня.

– Я кое-что нашла! – сообщила я. – По-моему, дата – вовсе не ответ, во всяком случае, не окончательный.

Он промолчал.

– Джеймсон, ты меня вообще слышишь? Я кое-что нашла. – Все то время, что мы были знакомы, он всегда был полон энтузиазма и любопытства, граничащих чуть ли не с одержимостью. И по моим расчетам должен был проявить хоть какой-то интерес к тому, что я принесла, но когда он наконец взглянул на меня, на лице у него застыло равнодушное выражение. Он сказал только:

– Выброси в мусорку, к остальным.

Я заглянула в ближайшую корзину для мусора и увидела в ней по меньшей мере с полдюжины восьмиугольных стекляшек, ничем не отличавшихся от моей – даже ленточки были один в один.