Лейла не сдержалась – она, придвинувшись к краю нар, пошарила ладонью по полу и вскоре нащупала то, что выбросил Корней. Слиток был абсолютно твёрдым и в малейших деталях повторял внутреннюю поверхность сжатого кулака – даже линии руки отпечатались, хоть гадай по ним. Только из зелёной стекляшки продолжал сочиться свет, который теперь стал ярче пламени масляной горелки, стоявшей на столе возле затухающей печурки.
Аннушка!
Не знаю, донесут ли до тебя весточку мою, но если донесут, сохрани это письмо для детей наших, Павла, Семёна и Евдокии, чтобы знали в случае чего, где их отец сгинул. Только ты раньше времени не пугайся – может, всё ещё обойдётся, и будет у нас свой дом и своё хозяйство. Простору здесь видимо-невидимо, места богатые и зверем лесным, и рыбою речной, и рудами, и для пахоты можно надел приспособить. Одна беда: не знает никто, что с нами завтра станется.
Леса здесь дикие и почти безлюдные. Восемь дён прошло, как вышли мы из крайнего становища замирённых тунгуров, а только сегодня Стенька Сивопляс, бывший каторжный, дым унюхал, и то товарищи засомневались – людской то огонь или дикий. Однако решили, что не время сейчас тайге гореть, а если и случилась беда такая, то всё равно далеко не уйти, потому как по ельнику огонь, как белка, мчится. Так и решили вперёд двигаться. Вскорости встретили двух звероловов из местных. Поначалу те застрашились, увидев, что нас две дюжины, да и лошадей вьючных, похоже, никто здесь прежде не встречал. Но после того как попотчевали мы их мёдом хмельным, страх у них прошёл, и сказали они, что одного зовут Салин-Идер, а другого – Калин-Чукум, что они йоксы, есть у них большой дедушка, зовётся Хой-Маллаем, и сидит он высоко, всё видит и накажет любого, кто внучка обидеть посмеет. Сами они вызвались проводить нас до становища, где шаман живёт. Речь у них на тунгурскую сильно похожа, так что толмач наш Ефимка Ломоть с ними без труда изъяснялся. Пока дальше шли, инородцы поведали нам, что живут тихо-мирно, никого не трогают, их тоже никто не задевает, разве что хунны иной раз пошалят, но они то ли ленятся, то ли боятся сюда большой толпой ходить, а малым числом много и не нашалишь. Из оружия у тех звероловов были с собой остроги железные, ножи и луки, слаженные добротно, лучше, чем у тунгуров. Как смеркаться начало, велел я людишкам своим быть настороже и пищали заряженными держать. Оказалось, что не зря опасался, да только от местных напастей ни пищалью, ни саблей не оборонишься.
Ещё тунгурские старшины нас упреждали, что йоксы – себе на уме народец, а их шаманы во всякой ворожбе сильны, так что их лучше не трогать, да и вообще к их угодьям не близиться, а то беды не оберёшься. Однако воевода Витязьградский сказал, что от самого Посадника указ был: двигаться до самых хуннских гор, всех инородцев записывать в жители Соборного Отечества, жалуя им защиту и покровительство, а тех, кто не поймёт, – вразумлять. Только от грамоты воеводской, что у меня в ларце лежит, толку всё равно мало, потому как инородцы чтению не обучены, а в тех местах, где не ступала доселе нога соборного человека, и говорят-то только по-своему.
Дело уже к ночи близилось, становища обещанного всё никак не появлялось, а проводники наши всё глубже в чащобу забирались, где если изредка и попадалась тропа, то звериная. Стали мы допрашивать йоксов, пригрозив скорой расправой, если они нас за нос водят и недоброе замышляют. Однако они ни в чём таком не сознались, сказав, что в становище можно только ночью прийти, а если не совсем стемнело, его и увидеть-то нельзя.
Гришка Шпора, отрок болярина опального, на них с кулаками бросился – насилу сдержали, и вовремя. Как обычно, Стенька Сивопляс первым дым костра унюхал, да ещё сказал, что на вертеле оленья туша жарится. Салин-Индер сразу сказал, что нужно подождать, и нельзя в становище входить, пока люди не принесут жертву Хой-Маллаю, но Гришка не пожелал сухарями перебиваться, пока какому-то дедушке йоксов целый олень достанется. Он зарычал, аки зверь, и потребовал, чтобы все немедленно пошли в становище и поучаствовали в трапезе, хотя нас к ней никто и не звал.
Надо было нам сразу по темечку его стукнуть, успокоить на время, но кто ж знал, чем дело кончится. Никого не слушая, он прямо сквозь кусты стал на запах ломиться, будто неделю голодал, и за ним следом ещё четверо двинулись – Иван Тягло, Семён Типун, Егорка Пугач и Матвей Коростель – все бывшие стрельцы, за непорядок от войска отставленные. Когда совсем стемнело, двинулись мы по их следам, благо чащобу они за собой изрядно проредили.
