Король рассмеялся. Легко и непринужденно, открыто, искренне.
— Кого, Эван Нортон? — смеясь, спросил он и, оборвав от почти уничтоженного куста жимолости длинную ветку, размашисто хлестнул струю фонтана. Холодные брызги оросили мое лицо. — Кого выпороть? Тебя? Меня?
— Обоих, — сказал я, и смех короля стал громче. Гийом бросил ветку в фонтан, всё еще смеясь, поднял с земли оброненный берет, подошел ко мне, вновь хлопнул по плечу.
— Нравитесь вы мне, виконт. Определенно, — с улыбкой сказал он, — Поэтому дам вам, так и быть, сутки вместо ночи. Оставайтесь пока в замке, веселитесь, залезьте под юбку какой-нибудь смазливой баронессе. А утром, потихоньку, езжайте. Мучеником я вас делать не стану, но на это вполне способен кто-нибудь из моих не в меру ретивых подданных. Езжайте. Я, может быть, даже помолюсь за вас Запредельному. Никогда в него не верил, но религиозность, кажется, входит в моду. Во всяком случае, Сибилла что-то много болтает об этом, даже возвысила какого-то ментора…
Королевой Сибиллой мы начали сию содержательную беседу, ею же и закончили. Король снова сжал мое плечо, а потом, убрав руку, зашагал по мраморной тропинке по направлению к замку. Пройдя шагов десять, вдруг развернулся и, сунув руки в карманы, сказал:
— И еще одно, виконт. Держитесь подальше от леди Йевелин, будьте любезны. Я не люблю делить с кем бы то ни было своих шлюх.
И пошел дальше, насвистывая какой-то народный мотив.
Стрекот сверчков в траве вдруг сделался оглушительным. С минуту я стоял, глядя на изуродованный его величеством куст, потом, не заботясь о том, видит ли меня кто-нибудь, перелез через ограду, встал на колени возле фонтана и, набрав воздуху в грудь, окунул голову в насмешливо журчащую воду.
Стены затянуты чернилъно-фиолетовым бархатом; черные портьеры, мебель черного дерева, черная резная решетка на фиолетово-голубом витражном стекле. Человек в белом за белым столом на белом-белом пергаменте пишет обычными черными чернилами, подперев голову рукой и запустив пальцы в иссиня-черные волосы.
