— У меня все договоры в полном порядке, — возразил я. — И результаты экономической деятельности говорят сами за себя. Трест приносит прибыль, превышающую плановые показатели в полтора раза.
Головачев горько усмехнулся:
— Теперь не в этом дело, Леонид Иванович. В наркомате сейчас боятся не убытков, а политических обвинений.
«Форд» резко затормозил, пропуская колонну грузовиков с красными транспарантами. Через приоткрытое окно донеслись звуки марша и обрывки речевки: «Враги народа не пройдут!»
— Кто сейчас на нашей стороне? — спросил я, когда машина тронулась дальше.
— Орджоникидзе по-прежнему ценит эффективность, — ответил Мышкин. — Но и на него давят. Из десяти членов комиссии, которая будет рассматривать ваш вопрос, шестеро — прямые ставленники ваших недругов. Еще трое занимают выжидательную позицию.
— А десятый?
— Представитель военного ведомства. По некоторым сведениям, они заинтересованы в продолжении поставок вашей высококачественной стали для оборонной промышленности.
Я потер переносицу. Ситуация складывалась хуже, чем я предполагал. Возможно, это уже не просто бюрократическая интрига.
— Что еще?
— Точно неизвестно, — осторожно произнес Мышкин. — Но, судя по всему, у них есть… нечто существенное. Они держат это в тайне до заседания комиссии.
Машина снова затормозила, на этот раз у небольшого неприметного здания недалеко от Чистых прудов.
— Мы приехали, — объявил Мышкин. — Моя новая квартира. Там безопаснее говорить.
Поднявшись на третий этаж по темной лестнице, мы оказались в тесной двухкомнатной квартире. Спартанская обстановка, стопки бумаг на столе, несколько технических книг на полке — жилище одинокого инженера.
Головачев запер дверь на два замка, задернул шторы и только после этого включил свет.
— Теперь можно говорить свободнее, — сказал он, указывая на стулья вокруг обеденного стола. — Чай будете? Недавно заварил.
Я кивнул, доставая из портфеля папки с документами.
— Итак, каков наш план? Заседание комиссии когда?
— Через три дня, — ответил Мышкин, принимая от Головачева стакан в металлическом подстаканнике. — Времени в обрез.
— Значит, действуем быстро, — я разложил на столе бумаги. — Во-первых, нужна встреча с Орджоникидзе до заседания. Во-вторых, встреча с военными. Они наш потенциальный союзник.
— Я работаю над организацией встречи с Серго, — кивнул Головачев. — Но он сейчас почти недоступен. Все время на совещаниях в ЦК.
— А я могу организовать разговор с представителем военного ведомства, — добавил Мышкин. — Мы еще можем работать через Полуэктова.
— Отлично, — я потер ладони. — Тогда приступим к подготовке материалов. Головачев, у вас сохранились копии всех экономических отчетов?
— Разумеется, — Семен Артурович указал на шкаф. — Полный комплект документации.
— А что с нашими научными разработками? Профессор Ипатьев в Москве?
— Да, работает в лаборатории Промакадемии, — подтвердил Мышкин. — Продолжает исследования каталитической переработки высокосернистой нефти. Но… он сейчас под наблюдением. У него уже было несколько «бесед» в органах. Да и здоровье у него сильно пошатнулось.
Я нахмурился. Ситуация становилась все сложнее.
— Что ж, — решительно произнес я, — действуем по обстоятельствам. Подготовим все материалы для комиссии. Особенно подчеркнем стратегическое значение промысла для оборонной промышленности. К тому же, придется импровизировать. Мы не знаем, что у них на руках, но должны быть готовы ко всему.
За окном стемнело. Тусклый свет единственной лампочки под самодельным абажуром бросал причудливые тени на стены. Мы погрузились в работу, изучая документы, составляя графики и таблицы, готовя убедительные аргументы для предстоящего боя.
В какой-то момент я отложил бумаги и подошел к окну, осторожно отодвинув край шторы.
Москва расстилалась передо мной — огромная, холодная, настороженная. Редкие огоньки в окнах домов напротив, темные улицы, патрульная машина, медленно проезжающая вдоль тротуара.
Город изменился. И дело было не только в новых постройках или плакатах. Изменилась сама атмосфера. Стала густой от подозрений, тяжелой от недосказанности, звенящей от напряжения.
Пока я строил нефтепровод и налаживал добычу в далекой глуши, здесь, в сердце страны, происходили глубинные перемены. Политический маятник качнулся, и теперь моя судьба и судьба промысла зависели от того, сумею ли я приспособиться к этим новым, опасным правилам игры.
К зданию Промышленной академии я подошел в восемь утра. Серое четырехэтажное строение с колоннами у входа выглядело внушительно, но не броско. Типичная московская архитектура прошлого столетия, соединявшая классические элементы с практичностью казенных учреждений.
Неприметная табличка на входной двери указывала: «Химическая лаборатория, корпус № 3». Я взглянул на часы. Приехал на полчаса раньше назначенного времени. Так даже лучше, меньше шансов привлечь внимание.
Вахтер с седыми усами и цепким взглядом проверил пропуск, который успел добыть для меня Головачев.
— К кому направляетесь, товарищ? — спросил он, возвращая документ.
