Первый — для открытой части заседания, с акцентом на экономические показатели и технические достижения. Второй — для закрытой части, где присутствовали бы только проверенные люди, с упором на оборонное значение нашей нефти.
Я перечитывал каждую строчку, каждую цифру, выискивая уязвимые места, которые могли бы атаковать Студенцов и его союзники. Усталость наваливалась тяжелым покрывалом, но адреналин и осознание важности момента держали в тонусе.
На рассвете я подошел к окну. Дождь наконец прекратился. Первые бледные лучи солнца пробивались сквозь тучи, озаряя мокрые московские крыши.
Новый день. День, который мог стать либо вершиной наших достижений, либо началом конца.
Я достал из внутреннего кармана пиджака фотографию промысла, сделанную с холма в ясный зимний день.
Четкие линии нефтяных вышек на фоне бескрайнего снежного пространства. Нефтепровод, уходящий за горизонт. Люди, маленькие фигурки, работающие слаженно, как единый механизм.
Возвращаясь к столу, я заметил, что Головачев уже проснулся и моет лицо холодной водой из графина.
— Который час? — спросил он, промокая щеки носовым платком.
— Шесть утра.
— Вы так и не ложились, Леонид Иванович? — обеспокоенно спросил он.
Я отрицательно покачал головой:
— Нет времени. Еще нужно подготовить демонстрационные материалы для выступления. И я хочу еще раз просмотреть обоснование с учетом новых данных о дебите скважины.
Головачев подошел к столу, просматривая исправленные документы:
— С новыми показателями экономическая эффективность промысла выглядит еще убедительнее. Студенцову будет трудно оспорить цифры.
— Он попытается атаковать с идеологических позиций, — заметил я. — Бауман и Величковский правы, нужно подготовиться и к этому.
За следующие два часа мы окончательно сформировали пакет документов для комиссии: экономическое обоснование, технические отчеты, заключения специалистов, сравнительные таблицы эффективности.
В восемь утра прибыл посыльный с пакетом от Полуэктова. Официальное заключение Артиллерийского управления о стратегическом значении высокосернистой нефти для оборонной промышленности. Документ с грифом «Для служебного пользования» мощный козырь в предстоящей схватке.
Ровно в девять мы с Головачевым вышли из квартиры и сели в ожидавший нас автомобиль. Москва уже кипела утренней жизнью. Трамваи звенели на поворотах, прохожие спешили на работу, мальчишки-газетчики выкрикивали заголовки утренних газет.
Степан молча вел машину по московским улицам, умело лавируя в потоке транспорта. На его непроницаемом лице не отражалось никаких эмоций.
Мы приехали за полчаса до начала заседания.
— Идемте, Семен Артурович, — наконец сказал я, решительно направляясь к высоким дверям. — Нас ждет интересный день.
Головачев молча последовал за мной, крепко сжимая портфель с документами, нашим единственным оружием в предстоящей битве.
Зал заседаний ВСНХ встретил меня гулким эхом шагов по натертому до блеска паркету.
Массивные дубовые панели на стенах поднимались почти до самого потолка, создавая ощущение монументальности и основательности. Высокие окна с тяжелыми бордовыми шторами пропускали достаточно света, чтобы не включать электричество, но недостаточно, чтобы развеять официальную полутьму.
В центре зала располагался огромный Т-образный стол, покрытый темно-зеленым сукном. Во главе — резное кресло председателя, по бокам — стулья для членов комиссии.
Перпендикулярная часть предназначалась для приглашенных экспертов и докладчиков. Вдоль стен стояли дополнительные стулья для наблюдателей и секретарей. На стене висел большой портрет Сталина в простой деревянной раме.
Когда мы с Головачевым вошли, зал уже наполнился людьми. Члены комиссии занимали свои места, переговариваясь вполголоса.
Студенцов в безупречном костюме английского сукна стоял у головного стола, просматривая какие-то бумаги. При нашем появлении он поднял глаза и слегка кивнул, изобразив нечто среднее между приветствием и снисходительной улыбкой. Рядом с ним стоял уже знакомый мне Курчинский, председатель комиссии, тот самый, что в прошлом году так хорошо подпевал Студенцову.
— Леонид Иванович, я подготовил вам место здесь, — Головачев указал на стул в перпендикулярной части стола, прямо напротив председательского кресла. — Отсюда хорошо видно всех членов комиссии.
Я быстро окинул взглядом присутствующих, мысленно сопоставляя лица с моим списком. Из пятнадцати членов комиссии уже присутствовали двенадцать.
Наши союзники, отмеченные в списке зеленым, держались несколько обособленно. Гаврюшин из Артиллерийского управления, подтянутый, сухощавый, с цепким взглядом и аккуратно подстриженными усами; профессор Желтовский, представитель академической науки, с седой бородкой клинышком и золотым пенсне; Постышев из Московского горкома, крепкий, румяный, с характерной рабочей хваткой в движениях; и неожиданно седой, благообразный Комаров, секретарь топливной секции, которого Мышкин считал нейтральным.
