— Соедините меня с товарищем Ворошиловым! — скомандовал он, сняв трубку.
После короткого разговора с наркомом обороны Серго повернулся ко мне. Судя по всему, они оба уже получили распоряжения от Сталина. Всячески содействовать мне.
— Ворошилов готов оказать любую помощь. Говорит, ваши уже запланировали испытания на полигоне под Кубинкой. Сегодня же подпишу распоряжения по ресурсам. Что еще нужно для ускорения работ?
— Полная свобода действий для конструкторского бюро и доступ к любым предприятиям Союза для размещения заказов на комплектующие.
— Хорошо, — кивнул Орджоникидзе. — Мандаты на беспрепятственный проход получите сегодня же. Но учтите, Леонид Иванович, вся ответственность теперь на вас. Если через полгода прототип не поедет…
Он не закончил фразу, но и так все было понятно.
— Прототип поедет, товарищ Орджоникидзе, — твердо ответил я. — И не просто поедет, а покажет такие результаты, которых не ожидает никто — ни наши военные, ни немецкие специалисты, ни тем более японцы.
Серго улыбнулся, впервые за всю встречу:
— Верю, Леонид Иванович. Потому и поддерживаю. Документы на финансирование подпишу сегодня же.
Он встал, давая понять, что аудиенция окончена:
— Работайте. И помните — вы теперь не просто директор заводов, а особый консультант Совнаркома. Используйте эти полномочия с умом.
Я кивнул, собирая бумаги в портфель. В голове уже выстраивался план дальнейших действий.
— И кстати, — Орджоникидзе остановил меня у двери, — ваш морозильный агрегат отлично работает. Впервые за много лет продукты в наркомате не портятся.
Я улыбнулся:
— Рад слышать, товарищ Орджоникидзе.
Выйдя из кабинета наркома, я на мгновение остановился в гулком коридоре. Солнечные лучи, пробивающиеся через высокие окна, создавали на потертом паркете причудливый узор.
Впереди предстояла огромная работа. Нужно привести в движение всю мою промышленную империю. Встряхнуть ее за шиворот.
Воплотить в жизнь проекты, обещанные Сталину. При этом не забыть подготовить запасные пути отхода на случай, если ситуация изменится.
Я поправил галстук и направился к выходу.
После встречи с Орджоникидзе я вышел на залитую солнцем Варварку. Возле наркомата дежурил автомобиль с выделенными Ягодой охранниками. Гнездов, долговязый блондин с цепким взглядом, открыл дверцу черного «ЗИСа».
— В заводоуправление? — уточнил он, хотя наверняка уже знал мой распорядок.
— Да, и побыстрее, — кивнул я, забираясь в салон.
Машина тронулась, лавируя между конными повозками и автомобилями.
Москва жила обычной жизнью. В очередях у магазинов толпились женщины с авоськами, рабочие спешили на смену, пионеры с красными галстуками маршировали под барабанную дробь. Мой арест и чудесное освобождение остались незамеченными для большинства москвичей, погруженных в повседневные заботы.
Через полчаса автомобиль въехал в ворота заводоуправления. Массивное здание из красного кирпича, построенное еще в конце прошлого века, выглядело внушительно. Мой кабинет размещался на втором этаже, в угловом помещении с окнами на заводской двор.
Я решил пока не переезжать в предложенный наркоматом новый кабинет. Здесь, среди заводского шума, ближе к производству, работалось лучше. К тому же все налаженные связи и каналы информации замыкались именно на этот центр управления моей промышленной империей.
Когда я поднимался по широкой лестнице, навстречу уже спешил Головачев, нагруженный папками с документами.
Мы зашли с ним ко мне. Я пропустил секретаря вперед.
Мой кабинет в заводоуправлении встретил знакомой обстановкой. Просторное помещение с потолками не менее четырех метров, стены, обшитые темными дубовыми панелями, массивный письменный стол, кожаное кресло и сейф в углу.
Вдоль стен тянулись книжные шкафы с техническими справочниками и подшивками журналов. На стенах карты заводов и схема нефтепромысла. Все дышало деловой атмосферой промышленного центра.
В приемной уже дежурили два незнакомых сотрудника ОГПУ.
Один, долговязый блондин с цепким взглядом, представился Дергачевым. Второй, коренастый, с короткой стрижкой, Петровым.
Оба в штатском, но с характерной выправкой и манерой держаться. Ягода сдержал слово, обеспечив «усиленную охрану».
Головачев, не пострадавший от моего ареста, выглядел невыспавшимся, но бодрым. Стопка бумаг в его руках грозила обрушиться на пол в любой момент. Кстати, судя по всему, кроме меня, ОГПУ никого больше не трогало.
Оставшись со мной наедине, секретарь вдруг понизил голос:
— Леонид Иванович, простите за прямоту, но… мы тут все чуть с ума не сошли, когда вас забрали. Никаких объяснений, никаких указаний. Я пытался узнать через знакомых, но все словно воды в рот набрали.
— Бюрократическое недоразумение, Семен Артурович, — спокойно ответил я. — Разобрались и отпустили. Бывает.
