Я сделала шаг к нему, подняла руку и сжала пальцы на его предплечье, говоря:
— Малыш, я не слабая. У меня нет страсти шопоголика. Я не кто иная, как Дасти. У нас многое происходит, но твоя бывшая жена — заноза в заднице, но я не рухну под тяжестью этой занозы. Много лет ты заботишься о множестве людей, надрывая свою задницу. Ты привык к этому, но откровенно говоря, со мной твои проблемы — это больше не только твои проблемы.
— Хорошо, я это понял, Дасти, но тебе нужно понять то, что я не против надрывать задницу ради тех, кого люблю. Это моя работа, и я делаю ее не потому, что должен, а потому, что она мне нравится. Я против надрывать свою задницу, когда в ответ получаю дерьмо, но если я не получая никакого дерьма, это совсем другое дело. Я знаю, что ты не слабачка, и привыкнешь к тому, что, когда ты со мной тебе больше не нужно постоянно быть сильной.
Я ошеломленно уставилась на него.
Он еще не закончил. Я поняла это, когда он продолжил, скорее, прогрохотал каждое слово.
— И ты привыкнешь быть моей женщиной, я объясню, что это значит. Я буду терпеть дерьмо, но моя женщина не будет, — он наклонился и закончил, — никогда. Людей, передающих ей это дерьмо напрямую или косвенно через меня.
Я не произнесла ни слова.
Но в голове у меня все кружилось.
Никогда.
Никогда в моей жизни, кроме моего отца и моего брата, ни один мужчина не вставал на мою защиту.
Никогда.
Наконец я обрела голос и спросила:
— Мы вроде как ссоримся из-за того, что любим друг друга, и ты собираешься заботиться обо мне?
— Предупреждаю, Дасти, я разозлился, Одри, потому что она — Одри решила сыграть в какую-то игру со мной, решила заставить меня играть по своим правилам, нам не нужно ее дерьмо. Я не в настроении шутить.
Я сжала губы.
Затем глупо, но корректно, выпалила:
— Просто чтобы прояснить кое-что из вышесказанного тобой. Думаю, с большой вероятностью, никогда не случится, что я распущу волосы и отправлюсь играть в карты на речном пароходе с Рондой. Я едва могу вытащить ее из спальни. Сомневаюсь, что смогу доволочить ее к реке Огайо.
Майк уставился на меня.
— Хотя она практически пребывает в трансе, — неразумно продолжила я перед лицом его свирепого хмурого взгляда. — Я могла бы посадить ее на одну из этих штуковин на колесиках и усадить перед автоматом для видеопокера, но не знаю, зачем мне тратить такие усилия. Если я захочу поиграть в азартные игры, зайду в Интернет, куплю дешевые билеты, и мы с тобой проведем выходные в Вегасе.
Майк не сказал ни слова.
Я продолжала.
— Хотя я никогда не плавала на речном пароходе, и мне нравятся азартные игры. Может нам стоит спланировать поездку.
Майк заговорил:
— Я думаю, сейчас самое время заткнуться.
Я сжала губы.
Это длилось секунду.
Затем раздалось:
— К твоему сведению, ты горячая штучка, когда злишься. Типа, потрясающе сексуальный. Думаю, это не сулит мне ничего хорошего, если когда-нибудь я разозлюсь в ответ.
Майк продолжал сердито смотреть на меня.
Я убрала свою руку с его плеча и обхватила его за талию, прижимаясь, несмотря на то, что он не разжал скрещенные на груди руки.
Откинув голову назад и глядя ему в лицо, я прошептала:
— Поговори со мной.
— Разговор с тобой означал бы, что ты берешь на себя мое дерьмо.
Я сжала руки вокруг него и прошептала:
— Поговори со мной.
Он выдержал мой взгляд.
Некоторое время просто смотрел.
К счастью, я обладала терпением.
Наконец, он заговорил.
— Она выносит мозг мне и моим детям, трахает им мозги. Я не думаю о ее дерьме, но они впитывают ее дерьмо, как губки. У меня был разговор с Ноу. Хреновый, но в итоге положительный. Ноу успокоился, перестал сосредотачиваться на матери, вернулся к тому, кем он был. Старшеклассник, который делает домашнее задание, играет в мяч, репетирует со своей группой. Он стал улыбаться. Поддразнивать свою сестру. То, что происходило с Рис, это происходило не из-за меня и Одри. Это было чисто самой Риси. Я не хочу, чтобы мои дети были теми, я хочу, чтобы они остались такими как сейчас. Улыбчивыми, настороженными, учащимися, бессильными присматривать за мной, но все равно желающими это делать. Я не хочу, чтобы через десять, двадцать лет они оглядывались назад на это время, которое должно для них быть золотым временем, и вспоминали только то дерьмо, что приносила их мать и я. Я хочу, чтобы они вспоминали свое детство.
Боже, он был таким хорошим отцом.
Но пришло время ввести его в курс дела.
Что я и сделала.
— То, что происходило с Рис больше касалось ее матери, милый.
Он моргнул, и его тело слегка дернулось.
— Что именно?
— Именно так, — продолжила я.
Он разжал руки, и его ладони легли мне на талию, глаза не отрывались от меня.
— Объясни, — приказал он.
