Подняв, лишь на пару сантиметров прорезанную банку, обмыв ее, обмыв консервный нож, вскрыв банку, выложив капусту на тарелку, взяв из хлебницы хлеб, со стола нож, вилки, две рюмки, водку — под мышку, хлеб, прижав к груди, тарелку на ладони, баклажку за горлышко между пальцами — все сразу — кое-как, Данил донес до зала, выставил, выложил на столик. Сел в кресло.
— А теперь, рассказывай, — сказал он, прямо посмотрев на Сингапура.
— Она здесь все утро уже стоит. Ждет, — в растерянности, глядя куда-то в пол, произнес Сингапур. — Она… на голову — абсолютно. Понимаешь? — он взглянул на Данила. — Абсолютно, — повторил он.
— Ситуация, — согласился Данил. — А чего ей надо-то?
— Скажу — не поверишь. Спасти меня.
— В смысле? — не понял Данил.
— В прямом, — сквозь зубы процедил Сингапур. — Хочет, что бы я продал квартиру, деньги раздал нищим, и пошел за ней, куда глаза ее глядят.
— Не кисло, — удивился Данил. — Ну и… пошли ее… умницу такую. Типа муновцев что ли?
— Похлеще. Она сама — святая… Но ведь искренняя… блин. И действительно — бескорыстная. Хуже не придумаешь — такая до абсолюта все доведет… До Голгофы.
— Скорее до психушки или приемника-распределителя, — без шуток заметил Данил.
— С утра стоит, — точно только сейчас осознав все время, — произнес Сингапур. — Это же она приходила, а еще было темно… Это же… это же часов шесть не больше. А сейчас?
— Сейчас двенадцать — полдень, — уточнил Данил со всей серьезностью.
— Это же получается… шесть часов!
— Шесть часов, — кивнул Данил.
— О-ху-еть, — по слогам заключил Сингапур.
Какое-то время сидели молча, точно переваривая эту… ситуацию.
— А если она вообще не уйдет?
— Сингапур, давай ее… впустим, что ли, хоть покормим.
— Давай, покормим, — кивнул Сингапур, поднялся. — Ты, иди, впусти ее… Нет. Я ее впущу, а ты на кухню; там, в столе, макароны есть, гречка, рис есть. Свари ей что-нибудь. Хорошо? — в крайней растерянности, он посмотрел на Данила.
— Да без вопросов, — пожал плечами Данил.
Решившись, как в кабинет зубного врача, вышел Сингапур на лестничную площадку.
— Иди сюда, — поманил он Галю.
Неуверенно, вошла она в квартиру.
— Данил там сейчас сварит рису или чего там — макаронов… Ты поешь, он провел ее в зал, усадил на диване, — А потом домой… хорошо? Договорились?
Лицо ее было припухшим и крайне изможденным, бессмысленно смотрела она на Сингапура.
— Хорошо? — повторил Сингапур. — Да ты… приляг, поспи, — увидев ее лицо, сказал он, ладонью прикоснувшись к ее плечу. — Ляг, — сказал он, в какой-то даже, жалости.
Что-то прошептав невнятное, она легла, поджав ноги. Сингапур стянул с ног ее сапожки. Галя уже уснула.
— Спит, — сказал Сингапур, когда Данил вернулся из кухни.
— Там макароны, — кивнул Данил, — готовы скоро будут.
— Спит, — развел руками Сингапур.
— Сам тогда поешь?
— Знаешь что? — Сингапур поднялся из кресла, постоял, подумал. — Пошли отсюда.
— В смысле?
— В прямом.
— А… — кивнул Данил на Галю.
— Спит, — пожал Сингапур плечами. — И, слава Богу, — прошептал он. — Я, при ней… Водка не полезет, и вообще, — шептал он, боясь разбудить ее, — лучше где-нибудь в подъезде или в забегаловке, чем… вот здесь.
— А она… как же?..
— А что она? В любом случае, дверь захлопывается, проснется и уйдет.
— А если нет?
— И не говори об этом, — в нетерпении замахал Сингапур, — и думать не хочу. Проснется и уйдет — всё. Пошли. Макароны отключил? — Данил вышел в кухню, отключил макароны. — И отлично, — следуя за ним по пятам, говорил Сингапур, — я сейчас, как страус — голову в песок и… пошли скорее.
— С полотенцем? — кивнул Данил на замотанную руку Сингапура.
Сняв полотенце, бросив его в раковину, замотав руку носовым платком, Сингапур, уже на выходе спросил:
— У тебя, кстати, хоть какие-то деньги еще есть?
— Какие-то есть.
— И достаточно, — заключил он, о-о-очень осторожно захлопывая за собой дверь.
Водку они допили в подъезде соседнего дома, всё это время обсуждая эту ситуацию и предлагая всевозможные варианты ее разрешения.
— А вдруг… проснется, увидит… Она же грозилась картины мои сжечь! — ошалело воскликнул Сингапур.
— Ты не шутишь?
— Какие тут шутки!
— Тогда пошли — пока не поздно!
— Поздно, — сурово остановил его Сингапур. — У тебя, кстати, деньги есть?
— Да, — кивнул Данил.
— Пусть жгёт.
— Да ты чего?
— А… все равно, — махнул он. — Будь что будет. Пусть жгёт, — он вдруг насупился, слезы выступили, покраснев, он пробурчал, сглотнув; — Раз так — пусть всё жгёт. Всё. Дрянь я художник. Пусть…
— Перестань, — устыдил его Данил.
— Нет — я дрянь, дрянь — художник. И картины мои дрянь, и… пошли в какую-нибудь забегаловку, где из старого магнитофона поет какой-нибудь Наговицкий, а за буфетом стоит усталая тетя Зина, продает, разбавленную водой водку и прокисший оливье, где за столиками сидят мужики, пьют эту водку, закусывают оливье, слушают Ноговицкого и… Пошли, Данилка… потоскуем.
— Пошли, — обняв его, растроганно согласился Данил, — потоскуем.
Они подходили к забегаловке; возле входа, уперевшись рукой в стену, нетвердо стояла старуха, казалось, она была пьяненькая и плакала. Двое суровых мужиков утешали ее.
