Тезис Хобсбома базируется на анализе периодов и обстановок, весьма далеких от Палестины I века. Очень спорен он и сам по себе. По верному замечанию Блока, свои представления о социальных разбойниках Хобсбом строит не столько на исследовании исторических разбойников, сколько на более широком и даже слишком широком материале — поэмах и балладах. Отсюда налет романтизма, часто идеализирующего реальность[547]. Блок указывает: настоящие разбойники иногда отворачиваются от крестьян (из которых, как предполагается, они произошли) и становятся на сторону угнетателей[548]. Как отмечают другие ученые, разбойники могут выходить далеко не только из крестьянской среды[549]. Возьмем, например, Африку: неоднозначность сложившейся там ситуации сильно ограничивает ценность модели Хобсбома для ее интерпретации[550]. Отвечая Блоку, Хобсбом сказал, что он делает акцент на социальной
• разбойники = социальные разбойники;
• социальные разбойники = благородные герои благодарного крестьянства;
• Иисус = крестьянский социальный революционер, как подразумевается, сочувствовавший такому разбою;
• глубоко нереволюционная природа таких движений почти до самой войны в середине 60–х годов[553].
Кроссан использует работы Хобсбома и Шоу более тонко. Он не пытается сохранить упомянутые идентификации, а проводит следующую мысль: риторика власти и ее легитимация звучат очень двусмысленно, когда брутальная мощь империи сталкивается со спорадическим насилием разбойников:
Кем был разбойник, как не императором в поисках наживы? Кем был император, как не разбойником на троне?.. Разграничение между персонализированным насилием разбойничьих шаек и институционализированным насилием государственных армий было гораздо труднее оправдать в теории, чем поддержать на практике… Деревенский разбой являет аграрной империи ее неприкрашенный облик, ее нелакированную душу[554].
С этим трудно не согласиться, хотя Кроссан подобно всем любителям красноречия, возможно, несколько упростил ситуацию. Его объяснения помогают понять, почему римляне относились к разбойникам столь серьезно. Однако они идут вразрез с линией Хобсбома — Хорсли, согласно которой разбойники находились в постоянном имплицитном союзе с крестьянским населением. «Коррозионная неоднозначность» разбоя «на социальном, экономическом, политическом и юридическом уровнях»[555] означает невозможность сохранения прочной и длительной связи между разбойниками и крестьянами и, уж конечно, невозможность построить на этой связи реконструкцию жизни Иисуса.
Далее, по словам Фрейна, «нелепо, демонтировав один конструкт (зелотов), заменять его другим (социальным разбоем)»[556]. Далеко не все «разбойники», которых мы встречаем у Иосифа Флавия, были преступниками: Иосиф был не чужд древнему искусству полемических преувеличений. И не каждый настоящий разбойник был
Можно сделать следующие выводы.
1) Ситуация, сложившаяся в Палестине I века, с трудом поддается оценке. Если использовать для ее анализа социальные теории, основанные на других исторических периодах и других территориях, можно запутать картину еще больше[559].
2) В Палестине I века был широко распространен разбой самых разных типов.
3) Некоторые крестьяне иногда поддерживали некоторых разбойников.
4) Разграничение между разбоем и серьезным революционным насилием носит искусственный и смазанный характер.
5) Серьезные революционные настроения были более присущи Иудее. Однако и Галилея не была от них свободна.
6) Римские и еврейские власти относились к разбойникам как к серьезной силе, с которой необходимо считаться.
7) Взаимосвязь между разбоем как таковым и другими народными движениями, видимо, была чрезвычайно переменчивой.
