— Из Прохоровкн, — подсказал Валентин.
А Ядренко взмолился:
— Не перебивайте, товарищ капитан. Слушайте далее: во не почему-то в феврале было лето, но лужа в нашем дворе — природная, от ключей и дождей, — однако, замёрзла. И вот, когда улетел инопланетный корабль, лёд вдруг растопился и закипел, хотя вода в луже — я пробовал — была холодноватой. Племянник прошёлся по ней, и ноги его — по колено — стали белыми какими-то и липкимиЯ племяшу своему говорю, что держись, мол, подальше от лужи, а он, как назло, снова в неё попал, теперь уже с головой. Я закричал сестре, давай, дескать, воды — отмывать сына. Она и подала воды. А тут брат мой вмешался, ему на руки воды надо полить… Ну, а потом картина резко переменилась: во дворе, будто бы возле самогонного аппарата, сидит мой отец, его же окружают двое покойников-односельчан, и появляется третий — мой двоюродный дедушка Жора. Я подошёл к нему и спросил у него — где лучше: здесь, в нынешнем мире, или же в потустороннем? Он засмеялся своим особым смехом, махнул рукой и ответил, что лучше всего жить в потустороннем мире.
— Да заткнись ты, Ядренко! — рубанул рукой воздух Василий. — Чего ты не на шутку раскаркался! Вечно тебе везде смерть мерещится!.. Запугать нас хочешь?… Мы — молодые, и никакая пуля нас не возьмёт. Так, капитан Зенин?
— Твои бы слова — да до Бога! — хохотнул тот. — Ну что, готовы, братья-близняки? Тогда — за мной!..
Капитан Зенин, к своему сожалению, но ещё к большему сожалению, братьев Котляковых, просчитался: медики женского пола в их медчастъ не прибыли. По какой причине — это никому не было известно.
— Не расстраивайтесь, пацаны, — успокаивающе прогудел лысеющий не по годам майор, — нет девочек сегодня, завтра прибудут. Или послезавтра. Короче, на днях, а может, и раньше, девчата к нам — ещё не обстрелянные и не обцелованные — обязательно прибудут. А пока, — майор дотянулся до шкафчика и осторожно извлёк из него колбу со спиртом, — а пока, если не возражаете, проведём маленькую репетицию предшествующему балу по случаю скорого прибытия красавиц-дам в нашу доблестную геройскую медсанчасть.
… Через полчаса все собравшиеся у медиков оживлённо радостно гудели, жестикулируя рассказывали что-то, то, дело перебивая друг друга. Потом майор, на правах старшего, заставил всех замолчать и попросил Валентина:
— Кошляков, слышь, будь другом, прочти нам что-нибудь из своих… произведений!.. Просим!.. Сообща просим!..
Валентин не стал отпираться, только спросил:
— Мужики, вам грустное стихотворение преподнести и, весёлое?
Все тотчас зашумели, заспорили, а майор негромко сказал:
— Валентин, читай на своё усмотрение…
Валентин привстал за столом, держа пустую кружку и ред собой и чуть хрипловатым голосом прочёл:
Лейтенант окончил читать своё стихотворение и замолчал, вместе с ним молчали и его слушатели, словно пережёвывай, переваривая в уме только что услышанное. Потом Валентин, робко улыбнувшись, сказал:
— Аплодисментов мне, ребята, не нужно. Лучше наполните мою кружку крепчайшим спиртом…
Майор молча потянулся за колбой…
Разошлись от медиков поздно. И без песен…
Митька Клык пил очень много, но особенно сильно не пьянел. Этой его завидной способности очень удивлялась мать Васечки: ты смотри, самогоняру — холера его забери! — хлещет трёхлитровыми банками, почти ничем не закусывает и с ног не валится, даже не шатает его из стороны в сторону, как бывало давеча, до войны, пьяных мужиков хутора Полежаева.
Васечка не пил. Совсем не пил.
— Вы меня не насилуйте, господин старший полицейский дядь Митя, я же ещё годами не созрел, — говорил Клыку в своё оправдание Васечка, — вот как подрасту ещё чуток да телом окрепну и заматерею, тогда мы с вами…
