Особенно часто посещал лагерь крестьянин Н. из деревни Мальбюсон. Искалеченный войной и отпущенный домой, он повседневно, под различными предлогами, искал сближения с русскими солдатами.
Однажды в начале второй половины дня, когда конвойный наряд сопровождал нас, человек 5–6, в лес на заготовку дров, Н. повстречался с нами на дороге. Случилось так, что два конвойных шли на некотором расстоянии впереди нас, а два других — на таком же расстоянии позади нас. Н. подошел к первым двум конвоирам и заговорил с ними. О чем у них шла беседа, нам не было известно. Когда конвойные привели нас в лес, где нужно было заготавливать дрова, Н. стал продолжать свою беседу на этот раз уже со всеми конвойными. [291]
На обратном пути из лесу конвойные шли так же: два впереди и два сзади, а Н. пошел с нами и вдруг проговорил: «Ву зет лидере Комиты оу камп де ля-Куртин?» (т. е. «Вы были руководителями комитетов лагеря ля-Куртин?») — и тут же продолжал: «Не хотите ли вы укрыться в Швейцарии, здесь близко». На это я ему ответил: «Вы что, хотите кого-либо из нас предать или продать?» Но Н., нисколько не обижаясь на столь резкое замечание, спокойно сказал: «Я ваш друг и хочу помочь вам. Я так же, как и вы, по горло сыт этой проклятой войной. Она меня сделала калекой, а у меня семья, дети».
Через два дня мы получили от Н. компас и карту и стали готовиться к побегу в Швейцарию. Я и член полкового комитета Козлов были первыми, кому при помощи французского крестьянина удалось подготовить и осуществить побег в Швейцарию.
В ночь на 18 января 1918 г. нам удалось благополучно ускользнуть из-под наблюдения часовых в безансонских лесах и еще более счастливо в ту же ночь перейти французско-швейцарскую границу и вступить на землю Швейцарии. Когда в ясную лунную ночь мы незамеченными пересекли большое, свободное от леса, а потому и опасное плато и вступили на швейцарскую землю, мы за много месяцев впервые легко вздохнули, хотя еще и не знали, что нас здесь ожидает. Когда же мы поднялись на высокую гору, откуда был виден не только город Вальрор, к которому мы вышли, но и почти вся Швейцария, мы громко сказали: «Прощай, проклятый мир варваров! Прощай, мир цивилизованного произвола! Прощайте, французские тюрьмы, острова и каторжные ссылки!» Проговорив этот прощальный «привет», мы повернулись и пошли дальше искать счастья в новой для нас стране.
21 января 1918 г. два жандарма городской полиции Вальрор привезли нас в город Лозанну. В этом большом и красивом городе не чувствовалось войны. Наши провожатые оказались с прямо противоположными характерами. Один, молодой, был строг, горд и высокомерен. Он был не разговорчив и все время ворчал на граждан, сидевших в вагоне и заговаривавших с нами. Другой жандарм был пожилой человек, лет 55, веселый, добродушный и разговорчивый. Он не обращал внимания на ворчание своего коллеги и держал себя с нами по-приятельски. Когда мы его спросили, куда едем и что нас ожидает впереди, он просто ответил, что мы едем в Лозанну, что это [292] самый лучший и красивый из всех городов, какие он знает. И обращаясь к нам как к «туристам», он с красноречием заправского гида стал описывать нам все достопримечательности этого древнего города.
Убедившись в добродушии конвоира, мы задали ему такой вопрос:
— Господин комиссар, по вашему рассказу, Лозанна самый красивый и восхитительный город, скажите, пожалуйста, а тюрьмы там есть?
— А как же не быть! — воскликнул он, удивленный таким вопросом. — Есть, — добавил он, — иначе и порядка не будет в стране...
— А преступники есть? — спросил Козлов. — Ведь насколько нам известно, Швейцария — страна красот и сказочной свободы?
— Преступники? — переспросил собеседник. — Сколько угодно! — И добавил: — У нас есть такая категория людей, которые не боятся никаких мер наказания. В других странах Европы предельный срок заключения преступников не превышает двадцати пяти лет, а у нас он достигает сорока лет, и, тем не менее, преступников много.
Так, мирно беседуя с добродушным жандармом, мы незаметно достигли города Лозанна.
На станции Лозанна было много народу. Пассажиры, с которыми мы ехали в вагоне, при выходе на перрон обращали на нас внимание своих сограждан. И потому, с каким участием смотрели на нас эти люди, можно было заключить, что они сочувствуют нам и готовы помочь, чем могут.
На перроне мы были встречены двумя полицейскими и каким-то человеком в гражданском костюме. Он заговорил с нами на чистом русском языке:
— Я русский, политический эмигрант, профессор философии при Бернском университете, Трифонов Николай. — Он тут же предъявил нам свою визитную карточку.
