Зина Морозова, подруга Нины по Московскому центральному институту физкультуры — симпатичная девушка с ямочками на щеках и белозубой улыбкой, — согласно кивнула подруге.
А после сытного обеда в уютной столовой дежурный объявил «мертвый час».
— А я-то думала, стрелять учиться пойдем, — вздохнула самая старшая из девушек, 24-летняя Надя Белова с седой прядкой в каштановых волосах — след от работы электросварщицей на оборонном заводе.
— Санаторий, да и только, — иронически заметила довольно громко, так, чтобы все слышали, Зоя Суворова.
— Не волнуйтесь, — усмехнулся дежурный, — еще на-занимаетесь…
Откуда им, неугомонным, было знать, что из их шестерки уцелеют только двое — Нина Шинкаренко и Тоня Лапина?
Немного разочарованные, девушки отправились выполнять установленный распорядок дня. Но не прошло и десяти минут, как Леля услыхала смех, топот ног, а затем чей-то звонкий девичий голос запел:
«Под Москвой фашисты, а они песни-пляски устроили!» — возмутилась Колесова. Решительно распахнула дверь в их комнату, но вместо того, чтобы одернуть девчат, сама, захваченная знакомой мелодией, негромко запела вместе со всеми:
— Знаешь что, Леля, — предложила Зина Морозова. — Перебирайся-ка к нам.
— Вот и кровать свободная, — поддержали девушки.
— Да я и сама об этом подумала, — призналась Леля. — Кто «за», поднимите руки! Принято единогласно…
А после ужина начался «вечер воспоминаний»: кто откуда, где учился, работал, как попал сюда. Выяснилось, что сестры Нина и Зоя Суворовы, Надя Белова — коренные москвички, Нина Шинкаренко из Краснодара, Тоня Лапина из Пензы, Зина Морозова из Курска. Зато биографии у всех оказались схожие, «рабоче-крестьянские». Все комсомолки, спортсменки, а с начала войны — сандружинницы и медсестры. И в эту часть пришли примерно одним и тем же путем, который тут же метко окрестили «хождение по райкомам». Не один раз пришлось девушкам побывать в райкомах и Московском горкоме комсомола, прежде чем они услышали: «Если не передумаете, завтра к 10 утра сбор у кинотеатра «Колизей»[4]…
Леля слушала нехитрые рассказы своих новых подруг и думала: «С виду обыкновенные девчата, а какие смелые и настойчивые, ведь с ними можно не глядя в огонь и в воду».
— Леля, а ты что помалкиваешь? — неожиданно услышала она голос Нины. — Рассказала бы о себе.
— Так ведь у меня все, как и у вас, — пожала плечами Леля…
В Центральном архиве ЦК ВЛКСМ сохранился бесценный документ — стенограмма беседы с Лелей Колесовой в ЦК комсомола, состоявшейся в начале марта 1942 года. В приведенном ниже отрывке из этой стенограммы лишь исправлены некоторые погрешности, допущенные стенографисткой. А в остальном это живой рассказ нашей героини о том, как она пришла в часть 9903.
«…До самого начала войны я преподавателем и старшей пионервожатой в школе работала[5]… Как раз в воскресенье 22 июня с группой восьмиклассников из похода по Подмосковью возвращалась пригородным поездом. Как всегда, песни пели… Только стали замечать — на каждой станции по радио военные марши играют.
А когда в Москву на платформу вышли, по репродуктору объявляют: «Работают все радиостанции Советского Союза!.. Сегодня в четыре часа утра… фашистская Германия…» Одним словом, война!
Я ребятам говорю:
— Едем прямо в райком комсомола!
Приехали, а в райкоме такое творится — яблоку негде упасть!.. В общем, ребят никуда не пустили и мне сказали: подожди!
— Ну, хорошо, — отвечаю, — все равно я на фронт уйду!
Днем в школе работала, вечерами на курсы сандружин-ниц ходить стала — так на фронт хотелось. Но тут нам сказали, что сандружинниц на фронт брать не будут, а вот медсестер чаще посылают. Но и курсы медсестер не помогли: дежурьте, говорят, в госпитале, а на фронте пока без вас обойдутся…
Как это, думаю, обойдутся! А кто раненых бойцов и командиров перевязывать будет? Вон какие кровавые бои идут повсюду! И стала я каждый день в ЦК комсомола бегать к Ильинским воротам. А там говорят: жди повестку. Все ждешь да ждешь. Как встаешь, сразу бежишь к почтовому ящику; как звонок, бежишь открывать: не повестка ли? Вот так целых полтора месяца прождала.
А потом вызывает меня секретарь нашего Фрунзенского райкома комсомола Миша Кобрин[6]:
— Ты украинский язык знаешь?
— А для чего это?
— Нужен, — отвечает, — человек со знанием украинского, в Западную Украину к партизанам направят.
— Так бы сразу и сказал, — говорю. — Украинский не хуже русского знаю.
Обманываю, конечно, — ведь ярославская я, из деревни Колесово, до сих пор «окать» не отвыкла. Да что делать, если по сердцу комсомольская работа подворачивается!
