— Марийка, чего ты? Померла, что ль?.. Не дождалась?!
Тураев вышел из машины и молча остановился около безутешных деда и внучки, понимая, что может опять оказаться бессильным. Только неделю назад его задачей было разоблачить Кормилицу, а сейчас он больше всего на свете хотел её спасти.
— Нет ещё, но она почти не шевелится уже. Только потеет всё время, а когда приходит в себя, никого не узнаёт. И всё про какие-то чёрные глаза бормочет, которые перед ней уже много дней…
Девочка оторвала зарёванное личико от груди деда, посмотрела на Артура и осеклась. Потом снова зарыдала, увлекая Шлыкова к крылечку.
— Пойдёмте скорее, её же в больницу нужно отвезти! У нас же есть две машины…
— Скорее, скорее! — как заведённый бормотал её дед.
На веранде их поджидал понурый рыжий кот, который всё-таки встал и вяло потёрла о валенки хозяина. Скрипнула дверь, и из комнаты вышла маленькая сгорбленная старушонки с металлическим частоколом во рту.
— За батюшкой побегу, — просто сказала она, набрасывая на редкие седые волосы пуховый платок. — Не выживет — точно говорю! В Рождественский пост мясо ела, видано ли? Вот и наказал Господь!
— Ей батюшка разрешил! — пролепетала Маша. — Когда мама от Ирины приехала, то приболела. А больным можно мясо, правда ведь? А на Новый год батюшка разрешил кекс испечь и простенькую шарлотку. А разговляться уже на Рождество…
— Если бы это был самый тяжкий её грех!
Тураев понимал, что зря теряет время. Пока они здесь препираются, Серафима может умереть.
— Лучше вам никуда не бегать, потому что больную мы повезём в Москву. Зря только побеспокоите батюшку, Нина Поликарповна.
И, не обращая внимания на пронзительно-недоверчивый взгляд старухи, он прошёл в горницу. В прошлый раз там пахло совсем не так. Тогда пресный пар от картошечки, аромат вкусных разносолов и чайный дух смешался с запахами снега и сена. Теперь изба походила на сельскую больницу, потому что провоняла лекарствами, потом и, кажется, гноем.
Тураев вспомнил, как сам, глядя на градусник, показывающий температуру сорок и пять десятых градуса, еле-еле удерживая сознание, думал о неминуемом торжестве справедливости. Думал, но до конца не верил, что так может произойти, тем более с Кормилицей. Она казалась неуязвимой и всемогущей. Даже врать умела так, будто говорила чистую правду. Кажется, Кормилица всё предусмотрела, выстраивая линию защиты, но не учла того, что в жизни всегда есть место случаю.
— Туда, туда проходите! — суетился Шлыков за спиной Тураева, настырно стаскивая с него дублёнку.
Артур молча отдал ему и шапку, вложив в неё шарф, и вошёл в спаленку Серафимы. Кобылянская лежала на растерзанной постели, под двумя шубами, и её растрёпанная голова скатилась с подушки. Дышала она часто и тяжело, глядя широко раскрытыми глазами в потолок. Когда вошёл Тураев, больная даже не шевельнулась.
Он остановился у двери и кашлянул.
— Приехали…
Серафима еле говорила, то и дело, срываясь на болезненный кашель и облизывая растрескавшиеся губы. Это была совсем другая женщина, лишь отдалённо напоминавшая ту, властную и прекрасную.
— Здравствуйте, Серафима Ивановна, — вполголоса произнёс Тураев.
— Мне уже не здравствовать. Можно обмануть кого угодно, только не специалиста. Я могла поехать в город сразу же, как только поняла, что начинается медиастинит. Но я не имела на это права…
— Ерунда! — резко оборвал Тураев. — У каждого есть право на жизнь.
— Я хотела тихо умереть и унести все грехи с собой. Но отец зачем-то привёз из Никольского монастыря Машу. И она закричала: «Мамочка, не умирай!» Без дочери мне было бы легче уйти, а ради неё и Вани я решила жить. Я поняла, что вы один можете даровать мне спасение и прощение.
— Это, к сожалению, не в моей власти, — возразил Тураев, присаживаясь на стул рядом с постелью. На тот самый, где во время их первого разговора сидела Кормилица. — Я могу только попытаться спасти, сохранить вашу жизнь. Но простить вас я не в силах.
