Как оказалось, после Второй чеченской кампании Сашка умудрился недолго поработать на земле в родной Башкирии, но армия взяла верх, когда жена неожиданно обеспечила пополнение личного состава семьи старшего сержанта Хотина Александра Ивановича. На Украину он поехал, не сомневаясь ни в себе, ни в успехе спецоперации.
Упаковок с «суперсеменами» было достаточно, чтобы ими не только укрепить огневые гнёзда, но и разбросать их под спальные места на бетонных полах продуваемых цехов. Сверху плотно сведённые кули-пакеты накрывались плащ-накидками, на которые люди укладывались, предварительно упаковавшись в спальные мешки, сохранявшие тепло даже при тридцати градусах мороза. Когда рядом полыхает незатухающий костёр, жить можно. Спать тоже получается, правда, вдыхать носом морозный воздух – не сказать, что приятно. Главное – чтобы костёр не погас и спальный мешок (хотя бы один на двоих) был…
В группе Чалого спальников не оказалось. Их почему-то российский куратор с подбитым глазом решил передать в распоряжение отделения управления, которое обслуживало и охраняло его персону вместе с группой быстрого реагирования на всякие неожиданные выпады украинских диверсантов. Россияне не бросили ребят на произвол, заметив попутно, что штабных хомячков и тыловых крыс, обирающих солдат, надо расстреливать при первом появлении на подступах к передовой. А Руслан Гроз справедливо подчеркнул: «А в задницу им кол осиновый по самые, сука, гланды!»
Основным преимуществом элеватора, безусловно, была высота самого холма, позволявшая, находясь на вышках, наблюдать горизонт в хорошую оптику и в ясную погоду на расстоянии до тридцати километров. Пылающие и коптящие цеха харьковских заводов, расположенных на окраине миллионного города, снайперы и наблюдатели могли рассматривать постоянно, с утра до утра. Остальная прилегающая территория, пока лежал снег, была словно на ладони. Однако с быстрым весенним таянием возможности ухудшались, тем более что обеспечение тепловизорами и приборами ночного видения оставалось на весьма низком уровне, и тогда приходилось оборудовать ими лишь верхние посты, предоставляя бойцам внизу не очень эффективную альтернативу – прислушиваться и таращиться в бездонную темноту.
Говорить о хотя бы бытовых беспилотных аппаратах в войсках союзников для ведения круглосуточной видеоразведки было плохим тоном, и разговор всегда заканчивался примерно так: «Мультики, бл…ь, про супербомбы всему миру показывал, а собственную пехоту копеечной игрушкой снабдить не смог!» Кто показывал и кто не смог, народ понимал без излишних намёков.
Георгия Рейнера бесила такая беспечность командования не меньше остальных бойцов, но он не имел права раскисать и вёл себя более чем сдержанно, пытаясь достать в проезжавших мимо колоннах российских войск всё, что могло как-то облегчить службу вверенного ему сводного подразделения. Не раз он доставал переносные рации, а однажды приволок пару запечатанных спальных мешков, почти ежедневно приносил десятками суточные пайки и, наконец, всем на радость, широко улыбаясь пухлыми румяными щеками и озорным прищуром голубых глаз, вытащил из-за пазухи прибор ночного видения в картонной упаковке.
– Всё детство хотел быть военным, а когда в лоб столкнулся с реальностью, так сильно разочаровался, даже обидно, – начал Рейнер неторопливо разговор с Чалым, переворачивая над костром ветку с насаженными кусками хлеба. – Если бы не эта операция… Уже рапорт хотел подать – не успел. А тут ещё большего бардака насмотрелся.
– Но ведь нас всех уверяли, что наша армия находится на самом высоком уровне подготовки, а учения по переброске с запада на восток и с севера на юг проводились на всех федеральных каналах?! – то ли спросил, то ли возмутился Чалый.
– Я тебя умоляю! Именно что «на каналах»! Я на этих учениях «Армату» ни разу не видел, а вот разваливающиеся «мотолыги»1 по всем полигонам разбросаны в разобранном виде.
– Да, я видел много «мотолыг» по дороге ещё до границы. Получается, что они не дошли своим ходом?
– В том-то и беда, Чалый. Но «Армату» я всё же видел три раза… на параде в Москве. Одни и те же десять штук. Выкрашенные, но под теми же номерами на всех трёх парадах.
Закурили. Помолчали. Костёр горел, но ветер отводил тепло, исходившее от него, в сторону.
– Почему у тебя позывной «Кострома»?
– Когда сюда направляли, меня замполит спросил насчёт позывного, а я даже в детстве на клички не откликался. Он говорит, что так положено для конспирации.
– Так ты же из Сибири. Мог и Сибиряком назваться.
– Сколько их, таких сибиряков, будет ещё?
– Так у тебя имя как позывной звучит: Рейнер, Вагнер.
– Фамилию нельзя. Она редкая, а семья моя без защиты и в Питере. Враз найдут. Вот я и решил назваться Костромой, так как военную академию там оканчивал.
Наступило неловкое молчание, которое прервал Рейнер, переворачивая поджаренный кусок хлеба:
– Вот ты мне, уважаемый аксакал, скажи: каким дурным ветром тебя в таком возрасте сюда занесло?
– Ты «Белое солнце пустыни» помнишь?
– Помнишь.
– Саида помнишь?
– Помнишь.
– Стреляли!
