— А о моем существовании они вообще не знают, — сказал Долтон. — Во всяком случае, я на это надеюсь.
— Ты кому-нибудь говорила, что собираешься на Ямайку, Дебби?
Она свирепо на меня посмотрела.
— Разумеется, нет! Что я, идиотка?
И добавила:
— Только дяде Роберту. Разругались мы вдрызг.
Он считает тебя мошенником, захотевшим получить мои денежки.
Вот оно что! Дядя Роберт…
Дебби охнула.
— Что ты можешь рассказать нам о своем дяде Роберте? — спросила ее Зоула.
Дебби махнула рукой:
— Я понимаю, к чему вы клоните, но все это глупости. С какой стати дядя Роберт стал бы трепаться? Откуда ему вообще знать этих людей?
— Все равно расскажи, — продолжала осторожно давить Зоула. — О своем дяде. Например, как у них складывались отношения с твоим отцом?
Дебби сделала несчастное лицо. Ее голос звучал теперь как-то подавленно.
— Каждый приезд дяди Роберта заканчивался ссорой. Я не должна была это слышать, но я слышала и знаю, о чем они ругались.
— Вам долить?
Из темноты возник служащий с чем-то вроде длинной рыболовной сети в руках. Мы отрицательно покачали головами, и он исчез в темноте, словно корабль ночью.
— Речь шла о деньгах, — продолжила Дебби. — Дядя Роберт держал лошадей. Он все время выставлял их на скачках, все время ставил на них деньги, все время проигрывал и все время попадал в переделки.
Я предполагаю, что папа то и дело выплачивал за него залог. Из моих денег. Или, — добавила она, — из денег, которые должны были стать моими.
— Значит, твой дядя — идиот. Вот и все, — сказала Зоула.
Я не знал, как перейти к следующему пункту. К вопросу о наследстве.
— Полагаю, Пикарди-Хаус завещан вам? — спокойно спросил Долтон.
— Скорее всего. А что?
Я почувствовал себя эдаким чурбаном.
— Дебби, а если ты попадешь под автобус, кому перейдет собственность?
— Какая чушь!
Я ждал. Наконец Дебби произнесла:
— Разумеется, дяде Роберту. У папы не было других братьев или сестер.
И она заплакала.
— Мы устали, у нас сбиты биоритмы и все такое, — сказал Долтон. — Я иду спать. А ты, Дебби?
Дебби, обливаясь слезами, кивнула. Когда они ушли, Зоула на меня накинулась:
— Ты что, не понимаешь? Дядя Роберт, возможно, ее единственная родня! А ты тут рассуждаешь о том, что он может захватить икону или вообще угробить собственную племянницу!
— Тогда почему он ведет себя так враждебно? Я что, единственный из присутствующих, кто не утратил чувства реальности?
— Чувство? Она — ребенок, оставшийся без отца! А ты, Гарри Блейк, самый бесчувственный идиот из всех встреченных мною идиотов!
«Георг Третий, милостью Божией Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии король и защитник веры.
Верным и любезным моему сердцу Патрику Смиту и Уильяму Фарреллу, эсквайрам, да будет известно, что мы учреждаем, одобряем и назначаем — и настоящим объявляется, что мы учреждаем, одобряем и назначаем, — каждого или любого из них исполнить обязательство, данное Томасу Хиггинсу и Уильяму Миддлтону, джентльменам, в том, что они, справедливо и не кривя сердцем, со всей рассудительностью и по совести, учтя и оценив все личное движимое имущество, права и кредиты Эдварда Сент-Клера, проживавшего в Трилони, землевладельца, врачевателя и хирурга, ныне усопшего…»
Следуют подписи, и потом:
«… от имени его светлости Уильяма, герцога Глостерского, главнокомандующего и правителя вышеупомянутого острова и главы Йаго-де-ла-Вега.
Писано в 1815 году anno Domini [15], ноября 11-го, на 56-й год нашего правления.
Джордж Клейтон, письмоводитель».
— Эй! — горячо зашептала Дебби мне в ухо. — Сент-Клер!
В помещении государственного архива работал кондиционер. Мы сидели за массивным круглым столом, сделанным из тикового дерева. Рядом стояла тележка с переплетенными томами, каждый дюйма три в толщину и восемнадцать в высоту. Раскрытые перед нами листы издавали отчетливый пряный запах. Они потемнели от времени, а чернила выцвели. Некоторые записи стали совсем нечитаемыми.
— Возможно, это совпадение, Дебби, — сказал я и сам себе не поверил. — Давай посмотрим опись.
И мы продолжили читать:
