— Даже Председатель?
— А тебе какое дело, куда он ходит? Да и почем мне знать!
Бабы в овраге засмеялись — хриплым, прокуренным смехом.
— Как не знать, когда к тебе, Галка, каждую ночь Председатель ходит!
Галка вмиг покраснела, да что покраснела — побагровела.
— Уж да, Председатель Ленку ой как любит! Каждую ночь привечает!
В руке Галки сверкнула бледным отражением неба совковая лопата.
— Я тебя, сучку, сейчас разрублю! Завидно тебе, что ли? Ты хоть знаешь… знаешь…
Слова застыли у нее на губах, словно кто-то рукой зажал ей рот.
Лопата упала в землю, Галку стало корчить в судорогах, а все бабы вернулись к привычным делам.
Мешки полнились черными червивыми клубнями, затем, наконец, подгонали клячу, потерявшую челюсть еще в прошлом месяце, закинули в телегу мешки. Отвезли мешки к печам и ушли обратно, в поле.
Через двадцать часов небо погасло, и на небе зажглась Звезда. Это была единственная звезда на небосводе, но глаза Мариши быстро адаптировались к почти полному мраку, выделив далекие огни у колхозных бараков и изб.
— По домам! — крикнули бабы.
Рабочий день Мариши закончился, но кому-то предстояло еще топить печи и жечь на них картофель, чтобы колхозу было чего есть.
Мариша пошла на огни, и постепенно красные точки превратились в зияющие рты печей и тусклую редкую гирлянду ламп вдоль единственной улицы. По улице тихо, бесшумно прошел пес — облезлый, с бельмами на глазах. Его лапы, казалось, почти не касаются земли.
На душе слегка полегчало, когда Мариша прошла мимо бараков, вспомнив, каково это — спать в одном помещении с кучей баб, больных, кривоногих и слепых, и как хорошо, что ее за примерное поведение перевели в избу.
Она пришла домой, не переодеваясь, пошла к речке и зачерпнула два ведра пыли, поставила греться на плиту, чтобы помыться. Сняла платок с головы. Потом взяла пару ведер праха в куче во дворе и покормила корову.
Пока пыль грелась, натерла солидолом сковороду и стала печь блины из скорби — серые, дырявые, вонючие. Поставила чай из углей, поела блины с позавчерашней картошкой.
Пыль в ведрах становилась все теплее, и легкий приятный холодок пробежал по спине, когда Мариша представила, как будет мыться, а потом чистая, вымытая, ляжет в кровать и будет спать. Помыться и поспать — вот главные радости колхозницы.
Пыль пересыпала в бадью, зашла в крохотный закуток за шторкой с решетчатым полом. Посмотрела в окно и решилась на небольшую шалость. Она не стала раздеваться за шторкой, а скинула старую телегрейку, развязала рубаху, медленно сняла штаны и бросила на пол прямо здесь, в комнате. Мельком взглянула на себя в обломке зеркала — испачканную в полевой грязи, со спутанными волосами, со слегка обвисшей, но все еще красивой, острой грудью. В очередной раз поискала и обнаружила пару едва заметных шрамов на запястьях. Повернулась, коснулась сосков, провела рукой по бедрам, словно сожалея о чем-то.
Наконец зашла за шторку и встала в бадью, взяла ковшик и стала лить на себя пыль, царапая кожу старой вехоткой, оставшейся еще от прошлой хозяйки. Это было немного больно, но вместе с тем приятно, потому что мелкие частицы пыли, забивавшиеся в волосы, набивавшиеся в уши, уносили грязь и комья земли.
Внезапно она услышала тихий стук двери и движение за шторкой, вскрикнула от неожиданности.
Тусклый свет уличных ламп, пробивавшийся в окно, рисовал на стенке угловатый, кривой силуэт Председателя, вошедшего в избу.
— Ой, — сказала Мариша и высунула лицо из-за шторки.
Председатель был безмолвен. Он просто глядел на нее из-под густых черных бровей, почти сливающихся с шапкой.
Мариша все поняла. Медленно отпустила рукой шторку, обнажаясь перед Председателем. Отряхнула вехотью остатки пыли. Он медленно кивнул, потянулся рукой в сени, взял метлу Мариши, присел на скамейку. Вытащил сначала один прутик, потом второй, затем третий.
— Пока что хватит. Ложись на стол.
Мариша молча подошла, наклонилась, отодвинула тарелки и чашки, легла животом на стол.
Перед первым взмахом розог Председатель спросил ее:
— Ты поняла, почему я к тебе пришел?
— Поняла! — выдохнула Мариша.
Она действительно все поняла. Нельзя было смотреть за реку и спрашивать у баб про другие Колхозы.
Ведь в этом мире нет больше никаких других Колхозов. Да и самого Колхоза нет. И их самих нет, уже давно. А чтобы запомнить это, придется снова испытать боль. Стиснув зубы, не проронив ни слова.
— А откуда на нашем складе появляется одежда и лопаты? — спросила Мариша. — И кухонная утварь.
— Тише, тише, — сказала Анютка, пододвинувшись вплотную. — Услышат же!
— Ну их же кто-то привозит? Правильно?
— Откуда привозит? — испугалась Анютка. — Неоткуда. Да и некому привезти.
— Почему некому?
Анютка — молодая, маленькая — пожала худыми плечами. Посыпала картошку солью, смешанной с пылью, откусила.
— Потому что все люди остались здесь. А других людей нет, вымерли.
— Анютка правильно говорит, — сказала Галка. — Только не вымерли, на Земле остались. А мы тут оставшиеся эти… колонисты. Или как их правильно?
— Колонизаторы? То есть, хочешь сказать, это другая планета? Марс?
