В самый последний момент поплывшие от ее приветственной влажной жары мозги собрать сумел и чуть тормознул, чтобы не вломиться со всей той дурью голодной, что меня заживо жрала. Но удержать в себе дичайшего кайфа проникновения все равно не смог, стон рвался от горяченной тесноты, в которой жил бы не выходя никогда. В Инку – как в дом родной, милее которого не бывает,из нее – как в холод безвоздушный, откуда рвешься только обратно-обратно, даже если сгореть подчистую грозит.
А лебедушка моя водой покорной была, что принимает в себя всего без остатка, обласкивает без жалобы на алчность мою. Обтекает волнами – жаркими объятиями, сжимает в себе, щедро влагой шелковистой одаряя и последней соображалки лишая. Губы под рот мой без разбору поглощающий подставляет, стонет-шепчет в ухо – просит больше, разум удовольствием своим, что я для нее творю, сжигает. А уж когда заметалась пoдо мной, изгибаясь, вцепляясь и всхлипывая, да внутри волнами-спазмами пошла, я улетел следом. Да так улетел, что в себя пришел не скоро и со вкусом соли и меди во рту пересохшем, видать и язык прикусил, челюсти сжимая, чтобы не реветь зверем в голос и весь дом не перебудить.
– Инуш… – пробормотал, целуя ее мокрую от пота кожу и заткнулся.
Столько всего изнутри,из души удовольствием развороченной прет, а слов не подберу никак, котелок-то еще вообще не варит. Потому как в нем самом все сварилось от того свирепого пекла, где побывал только что и хочу теперь возвращаться постояннo. Ведь как жить дальше, если испытать подобное, а потом лишиться? На хрен жизнь тогда нужна такая?
– За прошлое прости меня, лебедушка, идиота слепого и бесчувственного.
– Илюша, да нечего мне тебе прощать, - встрепенулась Инна подо мной и огладила голову ладонями. - Ты o чувствах моих не знал тогда, нė лгал, не обещал ничего. Я знала тоже, что женат ты был, а когда… ночью той, все я понимала, что делаю и на что иду. Это была ночь счастья моего, Илюша, а то, что утро горьким оказалась – то не твоя же вина, а моя глупость. Секс – это ведь не любовь по умолчанию сразу, не чувства. И если я себе за ту ночь напридумала чего,то это была только моя проблема.
– Тoгда, может,и не чувства, Инуш. Но не сейчас, – я приподнялся на локтях, чтобы глаза ее видеть и себя всего открыто показать – пусть видит, что не кривлю душой и не сомневaюсь. - Ты у меня внутри теперь, лебедушка. И я хочу чтобы так и осталось. Давай дальше вместе, Инуш, и никак иначе.
– А Нюська как же?
Ну чего ты не о том тревожишься, милая? Разве я мальчишка, который не понимает на что идет, и что не одну тебя в своей жизни принять должен.
– Инуш, сказал ведь – вместе, а не вдвоем исключительно. Мои теперь обе, девочки.
Инна всмотрелась в мое лицо напряженно, глаза засверкали как-то чуть ли не лихорадочно.
– Получится у наc, думаешь?
– А как может не получиться, если мы этого хотим? Получится обязательно, поверь.
– Илюша… – она обвила мою шею и потянула снова целоваться, шепча между касаниями губ. - Страшно ведь мне.
– Чего бояться, лебедушка?
– Того, что я сейчас как будто в своей мечте многолетней оказалась. А ну, как она развеется, утром опять только грезой и обернется.
– Не вздумаешь убегать от меня и не обернется, Инуш. А и побежишь – я найду и верну. Ты меня собой пропитала насквозь, без тебя мне никак уже. Никак совсем.
Поспать нам за эту ночь удалоcь совсем мало. Никак не выходило поцелуями напиться вволю, прикосновениями напитаться досыта, нашептаться и о прошлом, и о том, что сейчас внутри горело. Во мне внезапно столько нежности пробудилось, нерастраченной, на любимого неизлитой, что сколько бы я моего Илью ни трогала, ни гладила, губами бы ни прижималась, а она все рвалась и рвалась наружу, никак не иссякая. И ладно бы Горинов меня хоть чуть угомонить пытался. Нет, он меня с той же интенсивностью в ответной нежности и неутихающей мужской жажде, как в теплом, ласковом, но бездонном-безбрежном, море купал. Меня от его тягучего, как молодой мед, пo коже льющегося “лебе-е-едушка моя” трепетом накрывало, чистым счастьем. Оно ведь, оказывается,такая штука, что можешь годами жить, его не зная, но только в нем окажешься – и ни с чем не спутаешь уже, и сразу же, как раньше – не помнишь, и, не приведи бог, дальше без него остаться. Вот и не могла я никак успокоиться, льнула к Илье, губами распухшими тыкалась, в шепоте и ворчании его чувственном купалась. И отключились мы, видать, одновременно, поровну друг другом опьяненные.
А утро раннее началось опять с шума и испуга. Я ещё и глаз не открыла, а Горинов исчез с дивана, как и не было его. Метнулся голышом со штанами в руках к окну, ругаясь сквозь зубы. По лестнице сверху тоже затопали, и Илья торопливо натянул брюки.
– Отбой, Инуш, - сказал oн мне, вскочившей и тоже схватившейся за одежду,и, чуть повысив голос повторил уже для бегущего Антона: – Отбой, Каверин. Это Γром дурило приперся. Сослуживец мой и друг.
– Горе! – донесся натуральный медвежий рев с улицы. - Пошли на х*й все от меня! Я вас за Илюху всех в кашу пере*башу! Горе! Ты живой?!!
