«Мы теперь имеем право думать, что в чрезвычайно отдаленный период времени существовала группа животных, сходных во многих отношениях с личинками теперешних асцидий, и что эта группа разделилась на две большие ветви, из которых одна регрессировала в развитии и образовала теперешний класс асцидий, другая же поднялась до венца и вершины животного царства, дав начало позвоночным».
Двадцать два года и восемь месяцев он жил стихийно. То, что было заложено в него воспитанием и детскими годами, составляло принципы и правила его существования. Он не задавал вопросов, если к нему не заглядывала гормональная меланхолия. Не подвергал свою жизнь сомнению, если не накатывала беспричинная грусть.
Перемены начинаются тогда, когда меланхолия становится доминирующим настроением, а грусть – единственной эмоцией. Из чертовой клоаки надо выбираться.
В школьные годы он отрицал бога не как воинствующий атеист. Религия и наука, как две части параболы, имеют одно начало, но идут в разные стороны. Признавая науку, почти всегда отрицаешь религию. И наоборот.
Назначением науки в глазах юного Мечникова было осуществление прогресса. Назначением религии ему представлялось рассказать сказку с целью успокоения. Но ведь нет науки в успокоении. И нет прогресса. Значит, религия против прогресса? Против счастья большинства?
Ответ был утвердительным.
Он посвятил себя науке. Стартеру счастья. Благополучию большинства.
Но и в его жизни возникали ненаучные вопросы.
Первый важный вопрос звучал так: как жить правильно?
Вернувшись в Петербург, Мечников отвечал на этот вопрос теорией.
Она называлась «гармонические отправления частей для блага целого».
Он жил, стараясь не использовать посторонней помощи. Предельно упростил быт, почти не заботился о еде и одежде, все, что было нужно, добывал сам.
«По принципам и из экономии, – вспоминала его вторая жена Ольга Николаевна, – он хотел обходиться без посторонней помощи, сам готовить и хозяйничать. Однако все шло у него из рук вон плохо. Прежде всего ему надоело прибирать, и скоро в комнате завелся хаотический беспорядок; потом и готовить было скучно; он стал ходить обедать в какую-то плохую немецкую кухмистерскую. И все же, несмотря на все лишения, он не мог сводить концов с концами. Пришлось читать лекции в отдаленном горном корпусе. Из экономии туда приходилось ходить пешком даже в самую страшную стужу; ученики вовсе не интересовались отвлеченной наукой, так что заработок этот был тяжелой повинностью, без всякого нравственного удовлетворения. И вот пребывание в Петербурге, от которого он ждал столько хорошего, принесло ему ряд тяжких разочарований. Его столь радостное настроение вскоре стало уступать место пессимизму и мизантропии».
Петербургский университет разочаровал его.
Здесь не было лаборатории – только неуклюжий музей без отопления. Пальцы на руках зябли спустя десять минут. Нужно было постоянно дышать на них. Ни о каких практических занятиях со студентами не могло быть и речи.
Руководителя кафедры Кесслера это все ничуть не беспокоило. Он давно смирился с неустроенностью кафедры и ничего делать не собирался.
Вот как Мечников позже описывал это время, говоря о себя в третьем лице:
«Он был крайне нервен, и это, с одной стороны, помогало ему в работе, а с другой – служило источником множества бедствий. Он стремился поскорее достигнуть цели, и встречаемые по дороге препятствия сильно склоняли его к пессимизму. Так, сознавая свои способности, он считал, что старшие должны помогать его развитию. Но, видя равнодушие, довольно естественное и особенно распространенное среди людей, уже достигших цели, молодой ученый пришел к заключению, что против него интригуют и что хотят подавить его научные силы…
Малейшее оскорбление самолюбия, колкость со стороны товарища – все это повергало нашего пессимиста в самое тягостное настроение. Нет, не стоит иметь друзей, если это служит поводом к постоянным глубоким уязвлениям! Лучше забиться в какой-нибудь угол и жить спокойно среди своих научных занятий.
Молодой ученый обожал музыку и часто посещал оперу. Между прочим, ему запала в душу ария из «Волшебной флейты»: «Будь я мал, как улитка, забился б я в свою скорлупку!»
К усиленной нравственной чувствительности присоединялась не менее повышенная и физическая. Всякие шумы, как свист паровика, выкрикивания уличных продавцов, лай собак и так далее, вызывали в нашем ученом крайне болезненные ощущения.
Малейший просвет среди ночи мешал ему спать. Неприятный вкус большинства лекарств делал применение их для него невозможным.
«О! тысячу раз правы философы-пессимисты, – говорил он себе, – утверждая, что неприятные ощущения несравненно сильнее приятных!»
Его спасало доброе расположение к нему семьи Бекетовых.
Они всегда принимали его с участием.
Весь измученный, он плелся по безразличному Петербургу из музея, в котором холод съедал последние остатки энтузиазма и жизнелюбия. Дома ему нужно было выполнить расчеты. После этого у него было несколько часов на отдых. Когда город засыпал, Мечников начинал работать.
