Тою порою лапифы еще меднобронных данаев,
Стоя внутри при воротах, суда боронить возбуждали.
Но лишь узрели, что прямо уже устремилась на стену
Сила троян, и ахеяне подняли крик и тревогу, —
Вепрям подобные диким, которые в горной дубраве
Ловчих и псов нападение шумное смело встречают,
В стороны быстро бросаясь, ломают кругом их кустарник,
Режут при корнях деревья, стук от клыков их ужасный
Так у лапифов стучали блестящие брони на персях,
Окрест врагами разимые: пламенно бились лапифы,
Видя друзей над собой и на силы свои полагаясь.
Те же — огромные камни с высоковздымавшейся башни,
Быстро метали; как снег ослепительный падает наземь,
Если ветер порывистый, мрачные тучи колебля,
Частый его проливает на многоплодящую землю, —
Так и у них, у стрельцов, как данайских, равно и троянских
Глухо гудели шеломы и круги щитов меднобляшных.
Громко воскликнул и в бедра с досады ударил руками
Азий Гиртакид, и, ропчущий на небо, так говорил он:
«Зевс Олимпийский, и ты уже сделался явный лжелюбец!
Вынесли мужество наше и рук необорную силу!
Но как пчелы они иль как пестрые, верткие осы,
Гнезда свои положив при утесистой пыльной дороге,
Дома ущельного бросить никак не хотят и, дождавшись
Так и они не хотят от ворот, невзирая, что двое,
С места податься, пока не осилят иль сами не лягут».
Так вопиял он; но воплям его не внимал громовержец:
Гектора славой украсить заботилось сердце Кронида.
Трудно мне оное всё, как бессмертному богу, поведать!
Вдоль перед всею твердынею бой загорелся ужасный
Каменный: духом унылые, рати ахеян по нужде
Бились, суда бороня; омрачились печалью и боги,
Стали сложася лапифы на страшную брань и убийство.
Пламенный сын Пирифоев, герой Полипет копьеносный,
Дамаса острым копьем поразил сквозь шелом меднощечный:
Шлемная медь не сдержала удара; насквозь пролетела
С кровью смесила весь мозг и смирила его в нападенье,
Он наконец у Пилона и Ормена души исторгнул.
Отрасль Арея, лапиф Леонтей, Антимахова сына
Там же низверг, Гиппомаха, уметив у запона пикой.
И сквозь толпу устремившися, первого там Антифата
Изблизи грянул мечом, и об дол он ударился тылом.
Там наконец он Иямена, Менона, воя Ореста,
Всех, одного за другим, положил на кровавую землю.
С Полидамасом и Гектором юношей полк приближался,
Множеством, храбростью страшный и более прочих пылавший
Стену ахеян пробить и огнем истребить корабли их.
Но, приближась ко рву, в нерешимости храбрые стали:
Свыше летящий орел, рассекающий воинство слева,
Мчащий в когтях обагренного кровью огромного змея:
Жив еще был он, крутился и брани еще не оставил;
Взвившись назад, своего похитителя около выи
Змея, отбросил орел, уронил посреди ополченья;
Сам же, крикнувши звучно, понесся по веянью ветра.
Трои сыны ужаснулись, увидевши пестрого змея,
В прахе меж ними лежащего, грозное знаменье Зевса.
«Гектор, всегда ты меня порицаешь, когда на советах
Я говорю справедливое: ибо никто и не должен,
Быв гражданин, говорить против истины, как на советах,
Так и в брани, одно умножая твое властелинство.
Дальше не должно идти и с данаями в стане сражаться.
Так, уповаю я, сбудется, ежели точно троянам,
Ров перейти пламенеющим, в знаменье птица явилась,
Свыше летящий орел, рассекающий воинство слева,
Но его упустил он, гнезда своего не достигнул
И не успел, похититель, предать его детям в добычу, —
Так-то и мы, хотя и ворота и стену данаев
Силой великою сломим, хотя и уступят данаи,
Многих оставим троян; ратоборцы ахейские многих
Медью сразят, за суда мореходные храбро сражаясь.
Так и пророк изъяснил бы, который в душе просвещенной
Ведает знамений смысл, и ему бы народ покорился».
«Полидамас, для меня неприятны подобные речи!
Мог ты совет и другой нам, больше полезный, примыслить!
Если же сей, что сказал, — произнес ты от чистого сердца,
Разум твой, без сомненья, похитили гневные боги:
Волю, что сам знаменал он и мне совершить обрекался?
Ты не обетам богов, а ширяющим в воздухе птицам
Верить велишь? Презираю я птиц и о том не забочусь
Вправо ли птицы несутся, к востоку Денницы и солнца,
