Он поглядел на нее пристально и крикнул ей в лицо:
– Стало быть, у тебя есть полюбовник?
Содрогаясь от стыда, она пролепетала:
– Пожалуй, что есть.
Покраснев, как мак, он захлебывался от гнева:
– Ага! Призналась, шлюха! Что же это за франт такой? Какой-нибудь оборванец без гроша за душой, бродяга, проходимец без куска хлеба? Кто он, говори!
Она не отвечала.
– Не хочешь сказать… Ну, так я тебе его назову: это Жан Бодю?
Она воскликнула:
– О, нет! Не он!
– Ну, так Пьер Мартен?
– О, нет, хозяин!
Вне себя, он называл наугад всех местных парней, а она, удрученная, продолжала отрицать, утирая глаза кончиком синего фартука. Но он с тупым упорством продолжал доискиваться, копаясь в ее сердце, стремясь узнать ее тайну, подобно охотничьей собаке, готовой целый день разрывать нору, чтобы достать зверька, которого она там почуяла. Вдруг он воскликнул:
– Ах, черт возьми! Да это Жак, который в прошлом году у меня батрачил; да, помню, толковали, что он все с тобою заговаривает и будто вы обещались пожениться.
Роза задыхалась; густой румянец залил ей лицо. Слезы у нее сразу иссякли, высохнув на щеках, как капли воды на раскаленном железе.
Она воскликнула:
– Нет, вот уж это не он, не он!
– Ой ли? Верно ли говоришь? – спросил хитрый крестьянин, почуяв долю правды.
Она поспешно ответила:
– Клянусь вам, клянусь…
Она искала, чем бы ей поклясться, не решаясь коснуться чего-либо священного. Он перебил ее:
– А все-таки он таскался за тобой по всем углам, да так и ел тебя глазами за обедом. Ну, говори, обещалась ты ему?
На этот раз она посмотрела хозяину прямо в лицо.
– Нет, никогда, никогда! Клянусь вам господом богом, что, приди он сегодня свататься, я бы ему отказала.
У нее был такой искренний вид, что фермер поколебался. И он снова заговорил, как бы обращаясь к самому себе:
– Тогда в чем же дело? Ведь не случилось с тобою беды, об этом бы знали. А раз не было никаких последствий, так чего же девушке отказывать хозяину? Нет, тут что-нибудь скрывается.
Она не отвечала больше, задыхаясь от тоски и страха.
Он спросил еще раз:
– Так не хочешь?
Она вздохнула:
– Не могу, хозяин.
Тогда он повернулся и ушел.
Она решила, что ей удалось отделаться, и остальную часть дня провела сравнительно спокойно, но была такой разбитой и усталой, словно она сама, вместо старой белой лошади, вертела с самой зари привод от. молотилки.
Она легла пораньше и тотчас заснула.
Около полуночи ее разбудили чьи-то руки, ощупывавшие постель. Она вздрогнула от страха, но узнала голос фермера:
– Не бойся, Роза, это я пришел поговорить.
Сначала она удивилась, но потом поняла, что ему нужно, так как он старался пролезть к ней под одеяло. Она мучительно задрожала, чувствуя себя в темноте беззащитной, еще оцепеневшей от сна и притом совершенно голой, – на кровати, рядом с этим мужчиной, который пытался ею овладеть. Конечно, она не хотела этого, но противилась как-то нехотя, сама уступая инстинкту, всегда более сильному у простых натур; не находила она защиты и в воле, недостаточно твердой у таких вялых и податливых существ. Она отворачивала лицо то к стене, то в сторону комнаты, пытаясь избегнуть поцелуев, которыми фермер преследовал ее губы, а тело ее под одеялом извивалось, истомленное длительной борьбой. Опьяненный страстью, он становился грубо-настойчивым. Резким движением он сорвал с нее одеяло. Тут она поняла, что противиться больше не в силах. Стыдливым движением страуса она закрыла лицо руками и перестала защищаться.
Хозяин провел у нее всю ночь. На следующий вечер он снова вернулся, а затем стал приходить постоянно.
Они стали жить вместе.
Однажды утром он сказал:
– Я распорядился насчет оглашения; в следующем месяце повенчаемся.
Она не отвечала. Что могла она сказать? И не противилась. Что могла она сделать?
Она вышла за него замуж. У нее было такое чувство, словно ее столкнули в яму с отвесными краями, откуда ей никогда не выбраться, а над ее головой нависли всевозможные несчастья, готовые при первом же случае рухнуть на нее, подобно огромным скалам. Муж представлялся ей человеком, которого она обокрала, и он рано или поздно заметит это. А затем ее мысли переходили к ребенку, источнику всех ее бед, но и всего ее счастья на земле.
Дважды в год она ездила повидаться с ним, но всякий раз возвращалась все более опечаленной.
Между тем привычка брала свое, страхи ее улеглись, сердце успокоилось, она стала доверчивее относиться к жизни, и лишь какая-то смутная тревога еще шевелилась в ее душе.
Годы шли, ребенку вскоре исполнится шесть лет. Теперь она была почти счастлива, как вдруг настроение ее мужа омрачилось.
Уже два – три года им словно овладело какое-то беспокойство; его мучила какая-то забота, все возраставшая душевная боль. Он часто оставался после обеда за столом, опустив голову на руки, грустный-грустный, снедаемый тоской. Говорить он стал с большей горячностью, порою грубо; пожалуй, он даже затаил что-то в душе против жены, потому что иной раз отвечал ей резко, почти гневно.
