Доходы со святой девы казались ему далеко не достаточными, – он прибавил к главной своей заступнице еще и святых. Они у него имеются все или почти все. Ввиду того, что в часовне тесно, он поместил их в сарайчике, откуда выносит их, как только потребует верующий. Он сам вырезал эти невероятно смешные деревянные фигурки и выкрасил их ярко-зеленой краской в тот год, когда красили его дом. Вы знаете, что святые вообще исцеляют от болезней, но у каждого из них есть своя особая специальность; здесь никак нельзя ошибиться или смешать их друг с другом. Они завистливы и ревнивы, как плохие актеры.
Чтобы не оплошать, старушки советуются с дядюшкой Матье:
– От ушных болезней какой святой получше?
– Тут хорош святой Озим; недурен также и святой Памфил.
Но это еще не все.
У дядюшки Матье много свободного времени, поэтому он пьет, но пьет художественно, убежденно и так обстоятельно, что пьян каждый вечер. Он пьян, но сознает это, и сознает настолько ясно, что ежедневно точно отмечает степень опьянения. В этом и состоит его главное занятие; часовня занимает второстепенное место.
Он изобрел – слушайте хорошенько и обратите на это внимание, – он изобрел пьяномер.
Самого измерительного прибора не существует, но наблюдения дядюшки Матье так же точны, как наблюдения математика.
От него то и дело слышишь:
– С понедельника я ни разу не перешел за сорок пять градусов.
Или:
– Я был между пятьюдесятью двумя и пятьюдесятью восемью.
Или:
– Я, несомненно, дошел до шестьдесят шестого или даже до семидесятого.
Или:
– По глупости я считал себя в пятидесяти, как вдруг замечаю, что я в семидесяти пяти!
И он никогда не ошибается.
Он утверждает, что никогда не достигал полных ста градусов, но так как он сам признает, что наблюдения утрачивают точность при переходе за девяносто, его утверждениям и нельзя верить безусловно.
Когда дядюшка Матье говорит, что перешел за девяносто, будьте уверены, что он был вдребезги пьян.
В этих случаях жена его, Мели, – тоже своего рода редкость – приходит в безумную ярость. Она ожидает его возвращения у двери и встречает ревом:
– Наконец-то явился, негодяй, свинья, пьяница!
Тогда дядюшка Матье, уже не смеясь, вооружается против нее и говорит строго:
– Помолчи, Мели, теперь не время разговаривать. Подожди до завтра.
Если же она продолжает кричать, он подходит к ней, и голос его дрожит:
– Не ори, я в девяностом и уж больше не меряю; берегись, вздую!
Тогда Мели бьет отбой.
Если на следующий день ей вздумается вернуться к этому вопросу, он смеется ей в лицо и отвечает:
– Ну, ну, будет! Довольно поговорила, дело прошлое. Пока я не дохожу до ста градусов, не беда. Вот если перевалю за сто, бей меня, позволяю, честное слово!
Мы достигли вершины холма. Дорога углублялась в дивный Румарский лес.
Осень, чудная осень смешала свой пурпур и золото с последней зеленью, хранившей еще свою свежесть; словно капли расплавленного солнца излились с неба на лесную чащу.
Мы проехали Дюклер, и тут, вместо того чтобы продолжать путь на Жюмьеж, мой приятель свернул влево, на поперечную дорогу; мы въехали в лесок.
Вскоре с вершины высокого холма перед нами снова открылась великолепная долина Сены и извилистая река, вытянувшаяся внизу у наших ног.
Направо, прислонясь к хорошенькому домику с зелеными ставнями, увитому розами и жимолостью, стояло крохотное здание под шиферной крышей, увенчанное колоколенкой вышиной с зонтик.
Чей-то низкий голос воскликнул: «Вот и дорогие гости!» – и дядюшка Матье появился на пороге. То был человек лет шестидесяти, худой, с седой бородкой и длинными седыми усами.
Мой товарищ пожал ему руку, представил меня, и Матье ввел нас в прохладную кухню, служившую ему также столовой.
– У меня, сударь, нет богатых хором, – говорил он. – Я не люблю сидеть далеко от кушанья. Кастрюли, знаете ли, отличная компания.
И он обратился к моему другу:
– Почему вы приехали в четверг? Вы ведь знаете, что в этот день приходят за советом к моей заступнице. В этот день я не могу выходить после обеда.
И, подбежав к двери, он испустил такой ужасающий рев: «Мели-и, Ме-ли-и-и!» – что, вероятно, обернулись даже матросы на судах, плывших вверх и вниз по далекой реке, там, внизу, в глубине долины.
Мели не отвечала.
Тогда Матье лукаво подмигнул:
– Она недовольна мною, видите ли, потому что вчера я был в девяноста градусах.
Мой спутник расхохотался:
– В девяноста, Матье? Как это вы ухитрились?
Матье отвечал:
