Тут он запнулся и начал искать клочки бумаги, заложенные в требник. Найдя наконец два из них, он продолжал:
– Не следует парням и девушкам по вечерам гулять на кладбище, а то мне придется обратиться к сторожу. Господин Сезер Омон ищет в служанки честную девушку.
Он подумал еще несколько секунд, затем сказал:
– Это все, братия. Да пребудет с вами благодать отца и сына и святого духа.
И он сошел с кафедры, чтобы закончить мессу.
Когда супруги Маланден вернулись в свою хижину, стоявшую на краю деревни Саблиер, по дороге в Фурвиль, отец, сухой, морщинистый старый крестьянин, сел за стол и сказал, пока жена его снимала с огня котелок, а дочь Аделаида брала из буфета стаканы и тарелки:
– Оно, пожалуй, и неплохо бы поступить к господину Омону, особенно раз он вдов; невестка его не любит, он одинокий и с деньгами. Может, нам послать к нему Аделаиду?
Жена поставила на стол котелок, совершенно черный от копоти, сняла с него крышку и принялась раздумывать, а тем временем к потолку вместе с запахом капусты поднимались клубы пара.
Муж продолжал:
– У него деньги есть, – это уж я верно знаю. Но только тут надо бойкой быть, а в Аделаиде этого ни на волос нет.
Но жена промолвила:
– Можно все же попытать.
И, обращаясь к дочери, глуповатой с виду девке, желтоволосой, с толстыми, румяными, как яблоки, щеками, она крикнула:
– Слушай, дура! Ступай к дяде Омону, скажи, что хочешь наняться к нему в прислуги и что будешь делать все, что он прикажет.
Дочь придурковато ухмыльнулась и ничего не ответила. Затем все трое принялись за еду.
Минут через десять отец продолжал:
– Слушай-ка, дочка, постарайся понять, что я тебе скажу…
И он медленно и подробно развил перед нею целый план поведения, предвидя все ничтожнейшие мелочи, чтобы подготовить ее к победе над этим старым вдовцом, не ладившим с семьей.
Мать перестала есть и вся обратилась в слух; она сидела с вилкой в руке и поочередно переводила взгляд с мужа на дочь, молчаливо и сосредоточенно следя за наставлениями.
Аделаида сидела неподвижно, с блуждающим, неопределенным взглядом, послушная и тупая.
Едва кончился обед, как мать велела ей надеть чепец, и они вместе отправились к г-ну Сезеру Омону. Он жил в кирпичном флигеле, примыкавшем к хозяйственным строениям, где помещался его фермер. Ведь он уже перестал заниматься хозяйством и жил на ренту.
Ему было лет пятьдесят пять; он был толст, весел и ворчлив, как богатый человек. Он смеялся и кричал так, что дрожали стены, пил стаканами водку и сидр и, несмотря на свой возраст, все еще слыл пылким мужчиной.
Он любил гулять по полям, заложив руки за спину, оставляя глубокие следы своих сабо на жирной земле, и наблюдал за всходами хлеба или за цветением сурепицы спокойно, неторопливо, глазом любителя, которого теперь все это – хоть и любимое им – уже не касается.
Про него говорили:
– Он что погода: не каждый день бывает хорошим.
Он принял женщин, сидя за столом, навалившись на него животом и допивая кофе. Откинувшись от стола, он спросил:
– Вы зачем?
Заговорила мать:
– Вот привела вам дочку нашу Аделаиду. Сегодня утром кюре говорил, что вам нужна служанка.
Дядя Омон взглянул на девушку и отрывисто спросил:
– А сколько лет этой козе?
– Двадцать один исполнится на святого Михаила, господин Омон.
– Ладно; кладу ей пятнадцать франков в месяц и харчи. Буду ждать ее завтра утром, пусть приготовит мне завтрак.
И он отпустил их.
На другой день Аделаида приступила к исполнению своих обязанностей и усердно работала, не говоря ни слова, как дома, у родителей.
Часов в девять утра, когда она мыла окна в кухне, г-н Омон окликнул ее:
– Аделаида!
Она прибежала:
– Я здесь, сударь.
Как только она предстала перед ним, смущенная, с беспомощно повисшими красными руками, он объявил:
– Слушай-ка хорошенько, чтобы впредь между нами не было недоразумений. Ты моя служанка – и все тут. Поняла? Мы не будем на ночь ставить рядом свои сабо.
– Да, хозяин.
– Каждому свое место, девушка; тебе – кухня, мне – зала. Исключая этого, у тебя все будет одинаково со мною. Согласна?
– Согласна, хозяин.
– Ну хорошо, иди работай.
И она вернулась к своему делу.
В полдень она накрыла хозяину в маленькой зале, оклеенной обоями, а когда суп был на столе, пошла ему доложить:
– Кушать подано, хозяин.
Он вошел, сел, оглянулся, развернул салфетку, поколебался с минуту, затем громовым голосом рявкнул:
– Аделаида!
Она прибежала в испуге. Он кричал, словно собирался убить ее.
– Черт возьми, а ты? Где же твое место?
– Но… хозяин…
Он продолжал рычать:
– Я не могу есть один, черт возьми; садись за стол или убирайся вон, если не желаешь. Тащи себе стакан и тарелку.
Еле живая от страха, она принесла еще прибор, бормоча:
– Я здесь, хозяин.
И села против него.
Тогда он развеселился: чокался, хлопал по столу, рассказывал истории, которые она слушала, опустив глаза, не смея произнести ни слова.
Время от времени она вставала и уходила за хлебом, за сидром, за тарелками.
Когда она принесла кофе и поставила перед ним всего одну чашку, он снова рассердился и проворчал:
– Ну а тебе?
– Я его совсем не пью, хозяин.
– Почему же ты его совсем не пьешь?
