Их стали сравнивать, и тотчас же сложилось два мнения. Мюзадье, Корбели и граф де Гильруа считали, что у графини и ее дочери схожи только цвет лица, волосы и особенно глаза, совершенно одинаковые у обеих и одинаково испещренные черными точечками, напоминавшими крошечные брызги чернил, упавшие на голубой ирис. Но как только молодая девушка станет женщиной, сходство между нею и матерью исчезнет почти овеем.
Герцогиня же и Оливье Бертен, напротив, считали, что мать и дочь похожи друг на друга во всем и что только разница в возрасте позволяет их различать.
– Как она изменилась за эти три года! Я никогда не узнал бы ее, я уже не посмею говорить ей «ты», – сказал художник.
Графиня рассмеялась.
– Ну, только этого еще недоставало! Посмотрела бы я, как вы станете говорить Аннете «вы»!
Девушка, сквозь застенчивую резвость которой уже проглядывала будущая смелость, подхватила:
– Это я не посмею теперь говорить «ты» господину Бертену.
Мать улыбнулась.
– Можешь сохранить эту скверную привычку, я разрешаю. Вы быстро возобновите знакомство. Но Аннета покачала головой.
– Нет, нет. Я буду стесняться. Герцогиня расцеловала ее и принялась разглядывать с интересом знатока.
– Ну, малютка, посмотри на меня! Да, у тебя взгляд совсем такой же, как у твоей матери; еще немного, и ты приобретешь лоск и будешь недурна! Тебе надо пополнеть, только не очень, а чуть-чуть. А то ты совсем худышка.
– О нет, не говорите ей этого! – воскликнула графиня.
– А почему?
– Быть худенькой так приятно! Я непременно похудею!
Герцогиня де Мортмен рассердилась, забывая в пылу гнева о присутствии девочки.
– Вечная история! Вечно у вас в моде кости, потому что их одевать легче, чем мясо! Вот я, например, из поколения толстых женщин! А теперь в ход пошло поколение тощих! Это напоминает мне фараоновых коров. Я решительно не понимаю мужчин, которые притворяются, будто они в восторге от ваших скелетов! В наше время они требовали кое-чего получше!
Все заулыбались.
– Посмотри на свою маму, малютка, – сделав паузу, продолжала герцогиня, – она очень хороша, как раз в меру. Бери пример с нее.
Все перешли в столовую. Когда сели за стол, Мюзадье возобновил спор:
– А я вот стою на том, что худощавы должны быть мужчины. Они созданы для упражнений, которые требуют ловкости и подвижности, несовместимых с брюшком. Женщины – дело другое. Как вы думаете, Корбель?
Корбель оказался в затруднительном положении: герцогиня была полна, а его жена чересчур уж тонка. Но баронесса пришла к мужу на помощь и решительно высказалась в пользу стройности. Год тому назад ей пришлось бороться с начинавшейся полнотой, и она быстро с этим справилась.
– Скажите: как вы этого добились? – спросила графиня де Гильруа.
Баронесса стала рассказывать о системе, которой теперь держатся все элегантные женщины. За едой ничего не пить. Только через час после еды можно выпить чашку очень горячего, обжигающего чая. Это помогает всем без исключения. И она привела несколько поразительных примеров того, как за три месяца толстые женщины становились тоньше, чем лезвие ножа.
– Господи! Как это глупо – так себя мучить! – с раздражением воскликнула герцогиня. – Вы ничего не любите, ровно ничего, даже шампанское! Ну, Бертен, ведь вы художник, что вы об этом скажете?
– Боже мой! Сударыня, раз я художник, мне все равно: ведь я могу задрапировать модель! Вот будь я скульптором, я стал бы капризничать!
– Ну, а что вы предпочитаете как мужчина?
– Я? Я… нечто изящное, но достаточно упитанное, то, что моя кухарка называет хорошеньким откормленным цыпленочком. Такой цыпленок не жирен, но он мясистый и нежный.
Это сравнение вызвало смех, но графиня недоверчиво посмотрела на дочь и тихо сказала:
– Нет, быть худенькой лучше всего: женщины, сохраняющие фигуру, не стареют.
Это замечание тоже вызвало спор, и общество разделилось на два лагеря. Впрочем, в одном были согласны все: чересчур толстым не следует худеть слишком быстро.
Этот вывод навел на мысль произвести смотр всем знакомым светским женщинам и снова заговорить об их изяществе, их шике и красоте. Мюзадье считал очаровательной и несравненной белокурую графиню де Локрист, а Бертен превыше всех ценил г-жу Мандельер, брюнетку с низким лбом, темными глазами, довольно большим ртом и сверкающими зубами.
Он сидел рядом с девушкой; внезапно, повернувшись к ней, он сказал:
– Слушай хорошенько, Нанета. Все, что мы сейчас говорим, ты будешь выслушивать по меньшей мере раз в неделю до самой старости. Через неделю ты уже будешь знать наизусть все, что думают в свете о политике, женщинах, пьесах, ставящихся в театрах, и обо всем прочем. Тебе останется только время от времени менять имена людей и названия произведений. Когда ты услышишь, что мы все уже высказали и отстояли свои мнения, ты спокойно выберешь из них свое – какое-то мнение надо иметь каждому, – и больше тебе никогда не придется ни думать, ни заботиться: тебе останется только отдыхать.
Девочка молча подняла на него лукавый взгляд – в этом взгляде светился молодой, живой ум, который пока еще не сбросил шоры, но который вот-вот расстанется с ними.
